Елена Кисель – Троллиада и Идиссея (страница 7)
Обиженный жрец пошел и наябедничал Аполлону. Аполлон, который всей душой болел за стены Трои (им же частично и построенные) и относился к эллинам как к большому количеству подвижных мишеней, схватился за лук. Очень скоро в Аиде прибавилось удивлённо стенающих теней, Гермес перешел на челночный бег по маршруту «Аид − лагерь эллинов», а Танат ушел в глухой режим «страда-сенокос» (цедя при этом нелестные словечки об ушибленных снайперах).
Само собою, вожди собрались и стали думать думу и вопрошать богов. Правда, прорицатель Калхас посмотрел на монобровь Агамемнона и ушел в глухую отмазку: ничего не знаю, ничего не скажу, жизнь дороже. После клятвенных воплей Ахилла защитить и не позволить прорицатель раскололся: мол, так и так, нечего обижать жрецов Аполлона, теперь нам нужна Хрисеида для Хриса и немного жертвенной говядины (а то Аполлон там уже уморился стрелять).
Насупленность Агамемнона перешла уже в стадию «хмур, как Зевс при виде Геры». Ванакт взял слово и стал требовать компенсации. То есть, Хрисеиду как бы и отдам, но утешьте же меня чем-то другим (все попятились), а то сам отберу из доли Ахилла (Ахилл тоже начал хмурить бровь), Аякса («А я причём?!») или Одиссея (глумливый ржач из толпы и «Ты мою долю еще найди!»).
Ну, а дальше уже пошло эпичное препирательство по поводу «мы делили апельсин». В общих чертах было сказано:
– Ах ты (эпитет) корыстолюбивое (эпитет), мы за тебя на эту войну (эпитет), я тут великие подвиги (эпитет), а ты мои трофеи (длинная развернутая метафора). Да я вообще сейчас домой поплыву!
– Да я! Да я!! Да я у тебя Брисеиду отберу (о, кстати, рифмуется)! Да плыви ты хоть к (длинное указание адреса, который на всякий случай опять записывает Одиссей). Я тут важный! Я тут самый! Да я вас всех…
Пока греки с некоторым изумлением внимали дальнейшему обороту, метафорически описывающему отношения в стане эллинов (некоторые – с воплями: «Не было такого!» и «А если было…», Одиссей – с конкретным «Тихо, я записываю!») – Ахилл, который в риторике не был силен, достал меч и собрался избавить всех от начальства. Тут Ахилла подергала за рукав объявившаяся поблизости Афина, которая объяснила, что нет, она тут не просто послушать, хотя и послушать тоже, а на риторику надо отвечать риторикой, так что жги напалмом как с трибуны, а меча не надо, не надо…
Что и неудивительно, поскольку ц.у. Геры Афине звучало так: «Да пусть там уже хоть кто-то останется, а то кто будет брать Трою?»
Ахилл послушался и сказал Агамемнону много нехорошего (назвав его то ли пожирателем народа, то ли пьяницей, то ли трусом, то ли собакой, а возможно – трусливой пьяной собакой, пожирающей народ). Потом кинул в него своим жезлом вождя и заявил, что, мол, воюйте без меня, а я посижу посмотрю, а сами же придете, а я все равно не пойду, вот!
Совершив этот взрослый и мужественный поступок, Ахилл вернулся к себе и начал скорбеть.
15. Главное - знать, на что давить!
Несмотря на то, что Агамемнон был, в некоторых отношениях, трусливой пьяной собакой, слово он держать умел. Поэтому Хрисеиду вернули отцу (возвращавший Хрисеиду Одиссей еще успел отпировать за счёт отца), а мор прекратился. А к Ахиллу пришли за компенсацией.
— Друг Патрокл, выдай им там со склада Брисеиду, — сказал сидящий у шатра Ахилл, напомнил глашатаям, что скоро, скоро грянет буря, потом пошел на берег моря и разразился воплями в духе «Обидели сиротинушку, отняли копеечку!»
И выплыла к нему государыня рыб… мама. И в ответ на вопрос «Чего тебе надобно, сыне?» огребла столько стонов и рыданий, что теням на асфоделевых полях не снилось. Передадим кратко: «А-а-а, жизнь моя коротка и несчастна, а-а-а, Агамемнон меня обесчестил (тут мама удивленно булькнула), отняв законный трофей (облегченное бульканье). А-а-а, у меня забрали Брисеиду, и остался у меня только Патрокл (мама делает вид, что не слышала), которого я люблю высокой духовной любовью! А-а-а, меня обидели, а-а-а, оскорбили, а-а-а, мама, скажи уже Зевсу, пусть он убьет нафиг всех моих бывших товарищей, чтобы они увидели, что Агамемнон был неправ!»
Почему-то логика в духе «обидели сына — атата всем грекам» показалась Фетиде закономерной. Титанида возопила в том духе, что да я… да за сыночка… в общем, сынок, сиди, веди себя хорошо, не пируй, люби Патрокла высокодуховно, а я вот прямо отсюда к Зевсу на высокой скорости!
Зевса, правда, пришлось подождать, поскольку он двенадцать дней пировал у эфиопов. Все эти дни Ахилл сидел в шатре и жаждал воинской славы. Но в боях участия не принимал.
На двенадцатый день Фетида припала к ногам Зевса, стала трогать его за коленки и за бороду (возможно, ища точки воздействия). Попутно излагая ту мысль, что вот, не мог бы ты, о величайший, сделать так, чтобы эллины помирали, пока не позовут на помощь моего сына.
Сначала Зевс вообразил последствия в виде Геры, но потом двенадцатидневный пир и поглаживания бороды («О да-а, гладь ее всю, гладь скорее!») взяли свое, и Громовержец таки обещал. С одним условием: Фетида удалится с Олимпа по системе «стелс», быстро и незаметно.
— А чтобы ты поверила — вот тебе знамение! — сказал Громовержец напоследок, вздыбил на голове волосы (на секундочку, там была не стрижка «под бокс», а вполне себе длинная грива), свёл брови и сделал так, что Олимп содрогнулся. — Ну вот, веришь?
Фетида заверила, что после такого зрелища (хмурый Громовержец с панковским хаером) она готова уже в принципе уверовать во что угодно и, слегка оглушенная, но незаметная, удалилась-таки с Олимпа.
Само собой, что на следующем же пиру Гера начала вербальную атаку на мужа по теме: «А чего это у тебя такой вид, будто ты что-то задумал? А с кем это ты там советовался? А чего это ты мысли от меня прячешь? И вообще, что у тебя с волосами?»
Зевс держался молодцом, отвечал, что волосы — это новый способ экранировать мысли, так что не напрягай телепатию, жена, все равно ничего не узнаешь. На реплику в сторону («большой секрет — ты обещал Фемиде погубить эллинов!») среагировал чутко и вовремя: «А ты вообще молчи и знай своё место!»
Гера не знала об уязвимостях мужниной бороды, поэтому испугалась и притихла. Гефест предложил пировать дальше, ибо чего там ссориться из-за смертных, главней всего погода в доме. И все начали пировать. А то ну его, этого Громовержца, в самом деле, если он с такими последствиями брови сдвигает — страшно думать, как он глаза пучит или ушами шевелит.
16. Дубина - друг оратора
Долгий пир предсказуемо закончился долгим и крепким сном. Зевс в оном участия не принимал, поскольку, натурально, пытался сесть в позу Мыслителя. Вариации «Сытый и подгулявший Мыслитель», «Мыслитель слегка кривится набок», «Мыслитель не понимает, кого ж там надо губить» плавно перетекали одна в одну, на подходе была финальная стадия «Мыслитель, распластавшийся в позе упавшего пингвина». Но тут Громовержец увидел Гипноса, который парил неподалеку и явно уже придумывал постфинальную стадию «Мыслитель в позе зародыша, умилительно сосущий палец во сне»). Идея сложилась.
Бог сна получил в меру четкие и почти что трезвые указания по части:
- лететь к предводителю греков Агамемнону;
- притвориться не собой. И не Громовержцем тоже;
- «Ну вот представь себе, что я – Гера, и я уговорила богов не помогать троянцам» (Зевса смерили опасливым взглядом);
- сообщить, что по этому случаю Трою ждет досрочная гибель, так что шнелль, шнелль, атаковать, эллины!
Нужно отдать должное богу сна – он явился Агамемнону не в виде своего брата-близнеца, а в виде старца Нестора. И выражался крайне красноречиво («Троя – гидра, вы – Геракл, Троя – Танат, вы – Геракл! Троя – грелка, вы… а, ладно, всё равно Геракл!).
Впечатлившийся красноречием Агамемнон прямо с утра рванул воодушевлять вождей. И таки воодушевил и склонил всех, даже Нестора, который справедливо интересовался, что ж он там делает во снах у царя царей. Оставалось воодушевить солдат, чем Агамемнон и решил заняться сам, потому что «я тут черной риторике учился, знаю очень хороший прием «от противного»».