Елена Кисель – Троллиада и Идиссея (страница 11)
Смена ораторов и поз, то есть доводов, не помогла. Послы вернулись в лагерь и радостными горстями начали сеять пораженческие настроения. Послов выслушали. После чего Диомед предложил…
Ну да, нажраться на пиру.
Потому что куча греческих героев с троекратного похмелья — тут уже и Ахилл не особенно нужен.
23. В бой идут ночные партизаны
Вскоре лагерь греков перешел в горизонтальное состояние. Воины закономерно храпели. Агамемнон закономерно вздыхал на ложе, ибо душа радела о войске, а печень невнятно нашептывала, что если с ней так дальше, то она может обидеться и вообще уйти. В конечном итоге, муки совести объединились с голосом печени в нечто гадски навязчивое, икнули и выписали Агамемнону мгновенный импульс. Царь Микен встал (как проклятьем заклейменный весь мир голодных и рабов), надел львиную шкуру (как Геракл) и взял копье (как Афина, которая в полночь решила напугать брата). В таком гибридном обличии царь начал шататься по лагерю и тосковать, что вона, троянцы-то пируют («Не-е-е-ет!» — простонала печень) и на свирелях играют, а наши-то все спят, надо бы пробудить в них дух здорового авантюризма, причем желательно начать с Нестора, он мирный.
Как оказалось, Менелаю тоже что-то такое нашептали печень с совестью, потому что брата Агамемнон встретил праздношатающимся и тихо взывающим: «О-о, как я радею о нашей войне именно вот сейчас».
После чего круговая побудка героев стала как-то уже и неизбежной. Проходила оная весело и задорно, со стонами: «Что, снова на пир?!», попытками отбиваться ногами, фееричными уклонами от летящих копий и разъяснениями, что есть, есть какая-то особенная прелесть в ночных советах вождей после многочасового пира.
…посмотрев на лица собравшихся вождей, Агамемнон понял, что этот вулкан ненависти нужно срочно перенаправлять в нужное русло, иначе его постигнет участь то ли Немейского льва, то ли Критского быка, то ли пятидесяти дочерей Феспия*. Мозг пробурчал что-то вроде «Я в сговоре с печенью, уйди, постылый» — и выдал нулевой уровень ай-кью.
— Ну, это, — сказал тут царь царей, — вон лагерь троянцев. А чего вообще нам плохо, а им нет?!
Нестор предложил заслать в тыл врага эллинскую разведку, чтобы троянцам тоже стало плохо.
Роль тыльного смотрящего вызвался играть Диомед, мотивируя это тем, что «да я вообще в одиночку готов Трою взять, только дайте уже поспать». Напарником Диомед выбрал Одиссея, ибо «мы вдвоем — тут кому угодно нехорошо станет!»
Одиссей прислушался к внутренней хитрости, но хитрость что-то тоже пробурчала про печень и заметила, что «вы б хоть оружие взяли».
— Я что-то оружие забыл, одолжите, а? — высказался Одиссей, и все поразились его мудрости.
Афера «двое с похмелья играют в партизан» удалась на двести процентов и окупила себя еще на середине пути к стану троянцев. Потому что выяснилось, что троянцы, видимо, тоже ночью долго ходили, вздыхали и радели после пира, а потом послали разведчика в стан греков.
Разведчик Долон был закамуфлирован в волчью шкуру и умел быстро бегать, но столкновения лоб в лоб с контрразведкой противника не ожидал. Контрразведка в виде Одиссея и Диомеда в принципе не особенно удивилась матерящемуся с троянским акцентом волку, шустро скачущему на двух лапах («Оно бежит, значит, оно должно быть задержано»). Долон был схвачен, тактично допрошен в стиле «Партизанен нихт? Ферштейн?». После очередного обещания Диомеда «сейчас я на тебя напущу Одиссея, он слишком долго молчал» — пленника понесло так, что неизвестный в те времена Остап не стоял и рядом. Отловив среди мысленного потока нужное «а вот еще у нас фракийцы в союзники прибыли, а у их царя Реса золотые доспехи и хорошие кони» — Диомед и Одиссей таки добили Долона, прихватили волчью шкуру и двинули дальше закладывать основы партизанской борьбы.
Фракийцы в своих шатрах духом местности еще не прониклись, потому спали, а не вздыхали на ложах и не радели о войске. Визит Диомеда, Одиссея и волчьей шкуры стал для фракийцев неожиданным и местами фатальным: двенадцать воинов и царь прогулялись от Гипноса сразу к Танату, коней Одиссей прихватил (ноги тоже что-то подозрительно стонали о вчерашних пирах), а колесница с доспехами не досталась никому. Ибо явившаяся Афина сказала, что, мол, Диомед, жадность — это плохо, и вообще, Аполлон, конечно, пока что пытается сопоставить понятия «лагерь троянцев», «похмельные эллины» и «волчья шкура» — но рано или поздно он таки справится.
…к тому времени, как Аполлон справился и кинулся будить троянцев, в отдалении только стучали копыта и затихало отдаленное и зловредное «Муа-ха-ха» античных героев.
По возвращении в лагерь Диомед сказал Одиссею: «Ну, теперь уже можно» — и царь Итаки таки включил фонтан красноречия. Несколько пораженные пышными описаниями Долона, волчьей шкуры и лагеря фракийцев вожди дружно начали воздавать героям славу («давайте перекричим Одиссея, пожалуйста!»)
После чего проснулся уже весь лагерь, и поспать ни у кого все равно не получилось.
Примечания:
* Ну, дочери царя Феспия... там, в общем, была история с Гераклом, одной ночью и последствиями в виде 50-ти внуков для Феспия, да.
24. Здоровый дух спортивной бойни
На следующее утро Громовержец какое-то время ждал, когда же начнется эпик и экшн, но из лагеря греков слышался только упорный храп: день пиров наложился на бурную ночь. «Накладочка вышла», — подумал Зевс и дал богине Вражды стратегическую задачу поработать будильником. Вражда пожала плечами, встала на корабль Одиссея и пропела подъем голосом, от которого по всему лагерю суициднули петухи, а где-то на Олимпе прослезился от чувства родственной души Геракл.
После чего Вражда посмотрела на лица разбуженных эллинов, резюмировала себе под нос «ой-ёй» — и унеслась скорее на Олимп, а то там как-то спокойнее. В общем, экшн наконец грянул, эпик подтянулся, Зевс порадовался зрелищу, а Агамемнон в битве внезапно возомнил, что он немного Диомед и рванул крушить с воплями «Всэх убью, адын астанус».
Дальнейшее повествование аэдов обычно скатывается в «этот ранил того, а тот был подобен льву перед псами, нет, не тому льву, который дохлый и шкура у Геракла, а просто», при этом все изобилует именами и перечислениями, кто и какими зигзагами бегал поднимать копье, кто как натянул лук, а кто с кого содрал доспехи. Из основных событий выделим такие:
— Агамемнон бегал и крушил настолько долго, что троянцы захотели домой, но ударились о закрытые ворота, сказали «Штанга» — и побежали обратно в бой.
— Потом какой-то подлый троянец, почти уже убитый Агамемноном, вздумал сопротивляться и ранил героя дня в руку. Агамемнон с грустью перестал крушить и поехал лечиться.
— Гектор радостно возопил: «Агамемнон ушёл, хватит окапываться!» — отчего троянцы дико воодушевились и побежали вперед. Но стукнулись уже не о ворота, а о Диомеда с Одиссеем, которые бродили по полю и обсуждали, что ж они там такого натворили прошлой ночью и почему у Диомеда возле шатра — кони, а у Одиссея на корабле — волчья шкура.
— «Принимаем эстафету», — сказали Диомед и Одиссей, круша троянцев. «Ну, и мы принимаем», — согласились троянцы, помирая. В процессе передачи эстафеты Гектор получил копьем по голове, а Диомед — стрелу от Париса, а Одиссей — копьем в бок. Наметилась нехорошая тенденция.
— На пост «главный крушитель троянцев» заступил Аякс, но Зевс наслал на него страх. Вследствие этого Аякс сделал задумчивое лицо, прикрылся щитом и сказал, что ему дико хочется пробежать стометровку до лагеря. Греки Аяксу помогали, и стометровка получилась пятисотметровкой.
— Зевс решил, что сюрреалистичности картине придадут орлы, летающие в небесах со змеями. И еще немного буря. Первое досталось троянцам, отчего они озадачились, но продолжили наступать. Второе досталось эллинам, которые задались философским вопросом: «А нас-то за что?!»
— Троянцы, наглядевшись на орла со змеей, окончательно решили, что они — берущие Трою греки. А потому побежали штурмовать эллинский стан. Стан штурмовался при помощи героев, копий, бодрых попыток влезть на стену и нулевого внимания к воротам…
Ну, а в результате к стану греков все-таки добежал Гектор, у которого от удара копьем по голове обострилась нетривиальность мышления. Потому троянский военачальник попросту сгреб огромный валун и с радостным «Привет метателям каменюк!» запустил в ворота. Ворота не выдержали. Нервы греков — тоже.