Елена Кисель – Троллиада и Идиссея (страница 12)
В общем, отважные эллины свели воедино мысли «Тут Гектор камнями кидается» и «У нас из целых героев — только Менелай» — и решили показать противнику тыл в решительном бегстве по направлению к кораблям.
25. Зевс засыпает, просыпается мафия
Примерно в это же время Зевс отвернулся. То ли не желая созерцать тыл эллинов, то ли увидев что-нибудь условно женского пола, шуршащее по кустам.
В Посейдоне, который следил за битвой со своего шестка, то есть со своей горы, тут же взыграла неистовая отвага и желание тоже вдохновить кого-нибудь по самое не могу.
Троянцев вдохновлять было не надо, потому что они пёрли на эллинов, как Тузик на грелку. Потому Посейдон начал воодушевлять эллинов, дышать вокруг себя отвагой и вещать «Даю установку – борись!» Эллины воспрянули, но воспрянули как-то с переменным успехом и навалять троянцам как следует не сумели. То ли Посейдон был плохо знаком с нейролингвистическим программированием, то ли незамысловатые матюки Гектора из битвы сбивали настройки богу моря. А возможно, что Посейдон слишком панически поглядывал назад: а Зевс еще отворачивается? Оп, головой покрутил, сейчас поверне… а, нет, опасность миновала, можно уже опять маскироваться.
Гера на Олимпе, которой досталось это зрелище (Зевс на Иде любуется звездами, Посейдон в битве нервно вздрагивает, когда Зевс переводит взгляд). Царица богов встала и голосом решительного ветеринара провозгласила: «Будем усыплять!» И пошла за Гипносом.
Гипнос к перспективе поусыплять царя богов отнесся без должного пролетарского энтузиазма, «ибо знаем мы ваши кронидские нравы, мне одного такого у себя хватает». Но Гера посмотрела мудрым и проницательным взглядом и поинтересовалась – хочет ли Гипнос, чтобы она сказала своё «Пожалуйста»? Гипнос посмотрел на Геру и понял, что не-а, не хочет. Потом превратился в птичку, сел на дерево и выдал птичью версию «Спи моя радость, усни» в сторону Зевса. Зевс уснул, Гера из кустов сказала «Йес» и дала отмашку Посейдону.
Посейдон наконец-то начал воодушевлять на полную катушку и внезапно дело пошло настолько хорошо, что троянцам уже как-то совсем не хотелось жечь элладские корабли, а хотелось в Трою, закрыть ворота и забиться под кровать, а то эти греки все какие-то бешеные.
Так что через какое-то время раненые Менелай, Одиссей и Агамемнон уже собрались построить войска и провести первые в Ойкумене Параолимпийские игры с фатальным для троянцев исходом. Где-то на берегу вяло валялся Гектор, которому Аякс пробил гол каким-то очередным валяющимся на поле битвы огромным валуном. В отдалении, сея панику бесстрашным видом, бегал Парис (на бегу принимая героические позы).
Но тут как всегда везение дало трещину: с вершины Иды раздался сочный зевок, и Громовержец вышел из спячки. И увидел, что бегут почему-то не те. После чего впал в состояние злобного медведя-шатуна после суровой зимы, и склоны Иды огласило говорящее: «Гера, шо это за?!» А дальше уже последовало обычное: «Да ты… да я… да я тебя в золотые цепи закую и между землей и небом подвешу!» – «Дорогой, я не против таких игр… но давай не сейчас, и вообще, это все Посейдон, это Посейдон всё, вот загляни в мои глаза – видишь, какие они чистые?!»
Зевс заглянул, узрел чистоту и проникся. Гера утащила мужа на пир и принялась трясти пальцем перед остальными богами – мол, ни-ни помогать грекам, ни-ни, а то вот, довели моего родного, единственного, сейчас он опять бороду дыбить начнет и волосы поднимать, оно вам надо?!
К Посейдону (который все еще воодушевлял греков) Зевс послал Ириду и Аполлона, которые соединенными усилиями и донесли до бога морей нехитрую мысль: «Зевс тебя уже видит». Посейдон честно попытался хмурить бровь, пучить глаза и играть мускулами в стиле: «Да мы с братом на одном уровне, да я так же крут, у него просто жен больше», но потом вздохнул, сгреб трезубец и пошел себе пировать.
Аполлон вылечил Гектора, посоветовал больше не ловить валуны грудью, а лучше пойти и поиграть с факелами.
Гектор послушался и поджег корабль Протесилая.
В общем, всеё было крайне плохо, но потом эллинов все-таки спас кое-кто страшный, пришедший в стан троянцев, из двух слогов и на «п».
Патрокл, конечно.
26. Годный косплей
Патрокл увидел горящие корабли и возрыдал. С чем и пришел к своему другу Ахиллу, который упорно теребонькал обиды и в битве принципиально не участвовал. Патрокл ждал чего-то похожего на «Ты чавой-то сам не свой, не румяный, не живой, аль троянец допекает, али хочется домой?»
Но дождался другого:
— Чего ревешь, как девчонка, которая маму потеряла? Докладывать по форме!
— Э-э… — сказал Патрокл, показывая на стан греков. — Корабли же… горят. Греки… погибают. Слушай, ну можно я уже им вломлю?! В твоем костюме и от твоего имени?
Ахилл подумал и согласился, что вломить-то — это, конечно, всегда можно, но пока что рано. Потому как там веселье только начинается, а вот когда огонь и к нашим кораблям подберется — это конечно.
Тут как раз корабли в стане греков затрещали-занялись, и Ахилл сказал, что да, пора тебе, друг любезный, свершать великие подвиги. Сей момент, я тебе только войско построю и лирой вслед помашу. Да, и не ходи там к Трое, места ненадежные.
Войско Ахилл воодушевил от всей широты натуры: «Мирмидоняне! Айда сражаться насмерть, чтобы гнусный Агамемнон таки понял — какого славного героя обидел!»
— Пойдем-ка мы лучше драться, — сказали слегка удивленные целью мирмидоняне и таки пошли.
Войско возглавлял Патрокл, который отчаянно косплеил Ахилла, ибо был в его доспехах и шлеме, а также и при его оружии. Поведению друга Патрокл тоже подражал без труда, а потому троянцы посмотрели (он выкашивает нас толпами и орёт, что Агамемнон — чмо!) и поверили.
И внезапно как-то все разом вспомнили, что нет места лучше дома, и вообще, у Трои крепкие стены и надежные двери, и греки сегодня нам уже хорошо показали тыл, а мы им еще нет, как-то невежливо получается.
В общем, до боли привычное поле боя опять превратилось в поле забега. Впереди бодро неслись троянцы, а за ними — Патрокл. Нужно отдать должное Патроклу — вживание в роль было на таком уровне, что Станиславский бы тоже спасался бегством, с криками: «Таки верю уже, верю!» Потому убежать удалось не всем.
Среди неубежавших затесался царь Ликии Сарпедон, он же по совместительству сын Зевса. Нет, Громовержец, в общем-то, хотел спасти отпрыска, но тут подошла Гера и заметила, что один раз блат — он и для других блат, вот все начнут спасать из битвы сыновей-племянников-троюродных внуков — кто у нас вообще воевать останется?!
Зевс согласился и дал сынулю убить, после чего начал стенать, сокрушаться и желать моральной компенсации. В результате для пущей пышности Сарпедона обмывал и обряжал Аполлон (явно давно не мывший смертных покойников), а относили к месту погребения и хоронили Танат и Гипнос (надо думать, счастливые по уши внезапными курсами повышения квалификации с присвоением профессий грузчика и похоронного тамады).
Патрокл тем временем методично обнулял вокруг себя количество троянцев, твердя под нос мантру «Нужно думать как Ахилл, нужно думать как Ахилл, нужно думать… о! а чего думать-то?» Тут на Патрокла снизошло божественно-актерское озарение, он слился с ролью Ахилла целиком, впал в состояние «Да давил я вас всех своей единственной уязвимой пяткой» и полез через забор к вражине в огород. В смысле, на стену, брать Трою.
Но тут уже встрепенулся Зевс, полистал сценарий и вспомнил, что «Такого у нас тут не записано». Потому послал Аполлона осваивать новую профессию — «спихиватель со стены неуправляемых героев».
Патрокл лез за стенку. Аполлон его сбрасывал. Патрокл лез на стенку. Аполлон его сбрасывал. Где-то в стороне Гермес бормотал, что такое надо бы увековечить, и вдумчиво рисовал проект первой неваляшки.