Елена Кисель – Пастыри чудовищ. Книга 2 (страница 116)
— То есть, постой… ты думаешь, что я собираюсь… Мелони, ты не так меня поняла! При всех моих чувствах к госпоже Арделл — я не думаю, что какие-то ухаживания с моей стороны будут уместными, и… я едва ли в её вкусе, и я точно не думаю, что я ей симпатичен, и я уж точно не собираюсь ставить её в известность… То есть, конечно, я полагаю, что она заслуживает счастья, но…
Останавливаюсь и сгребаю больше снега. Так, чтобы с одного удара вышибить из Морковки романтическую дурь.
— Поправь меня. Ты собираешься остаться при питомнике, на который тебе плевать. Страдать по морю, кораблям и Зарифью. И при этом просто вздыхать по Грызи издалека?! Портреты её рисовать, вызывать на дуэль Нэйша, жрать её глазами и обеспечивать ей счастье с кем-то другим?!
Морковка открывает рот, меряет лицо глазами и рот закрывает. Видать, в его мыслях это звучало немного более возвышенно.
— Думаешь, насчёт дуэли — хорошая идея? Я хотел сказать — мой Дар, его Дар, да ещё боевые навыки…
Молча залепляю в физиономию бывшего женишка снежком. Янист пригибается и снежок провожает взглядом.
— … и если ты не поняла — это была шутка, — и чуть не встречает челюстью второй снежок. — Эй, а этот за что? Ау! В приличном обществе туда не целятся!
За приличное общество награждаю его четвёртым и пятым. Олкест — мишень трудная, уворачивается, пригибается и прячется за деревьями. Но руки-то с детства помнят.
— А ну иди сюда! Я из тебя твою книжную премудрость ща как вылуплю!
Морковка носится между деревьями и прикрывает рыжую шевелюру. Распугивает прощальников и верещит: «Это нечестно! Я не могу тебе ответить! Мне нельзя швыряться снежками в мою нареченную и вообще, в Даму!»
Отправляю в ответ снежки пополам с фразочками: «За Даму отдельно огребёшь! Сидеть он в питомнике решил! Вздыхать по уголочкам! С Пухликом квасить!»
Бах! Особо меткий снежок прилетает Морковке в лоб, и Его Светлость растягивается на снегу. Машет шапкой, сдаваясь: всё, ранила-убила-перемирие.
— Меня очень трогает такая твоя забота, — поднимает палец, нажимает на лоб, куда прилетел снежок. — О-о-чень трогает, да. Но можно спросить — с чего ты так…
В горле ещё прыгают искристые пузырики смеха, а может, детства. Машу рукой: сам как думаешь?
— Видал сегодня церемонию? Мы не знаем, когда нас возьмёт вода. И где мы будем после этого. И будем ли где-то. Так что какой смысл тратить своё время на лишнее или чужое? Найди своё. Не трать время.
Мы с Морковкой идём по лесной дороге бок о бок — ступаем не спеша, и прощальники поют нам в спины. Я отряхиваю от снега оранжево-зелёные варежки.
Рыцарь Морковка пытается отряхнуть всего себя и косится — готовит речь.
— Я решу, — выжимает наконец из себя. — Может, правда уйду в море. Или вернусь в общину к учителю Найго. Или… другое. Наверное, даже скоро. Хочешь — могу тебе пообещать, что решу.
Но думает он явно не об этом. И в голосе у него улыбка. И ухмыляется он как-то странно, когда смотрит на меня.
— Чего?
— Ничего. Рад, что нашёл тебя, — будто он не полирует мне мозги уже пару лун. — Не пропадай опять, ладно?
Из-под ног выпархивает целая стая прощальников, облопавшихся рябиной. Пожимаю плечами и сообщаю Его Светлости, что я вообще-то и не собиралась никуда.
Разве что Грызи на какую-нибудь оказию с Пухликом вызовет.
КОРАБЛИ ПЛЫВУТ. Ч. 4
ЛАЙЛ ГРОСКИ
— После познакомитесь, мантикорьи дети! Сидр куда сныкали?! Быстро тащите что есть, у нас тут Корабельный день. А сами валите хоть к Дикту с Акантой!
Эрли распоряжался совсем по-старому — задорно, от души награждая помощничков лёгкими пинками, помощнички похмыкивали, уворачивались и тащили на стол съестное. Попутно подмигивая мне как дорогому гостю.
— Сурово ты с ними, — посетовал я.
— Так не из Корпуса же народ. Поверишь, нет — я уже по муштре соскучился. Там раз сказал — и поняли, а тут — пока вобьёшь…
— Так ты, похоже, не в то место вбиваешь.
— В сидяче-думательное, — Кузен наподдал под зад последнему подчинённому: здоровенный парень торчал на пороге и с разинутым ртом на меня пялился. — Ладно, сойдёт. Небогато, но уж как есть.
Эрли прибеднялся. Коридоры замка обжитыми не выглядели, а вот комнатка, где мы сидели, была обставлена с шиком и любовью к красоте. Пара даматских ковров по стенам, отменная коллекция оружия мечей, ножей, кинжалов, пол — сплошь в пушистых шкурах… Мел удар бы хватил.
Несомненный почерк кузена: всегда любил принарядиться и прикупить что-нибудь невиданное — хоть бы и пришлось потом на месяц пояс затянуть. Вот и сейчас щеголял в куртке из чёрного виверния, штаны небрежно наползают на сапоги с искрой — из драккайны, я эти чешуйки теперь за милю различу. Посеребрённый пояс раккантской работы — как ты там говорил, Эрли? «Настоящий мужик должен выглядеть опасным хищником, тогда красотки сами в объятия валиться будут?». Спорим, и сейчас вовсю валятся: тебе возраст к лицу. И не скажешь, что ты на два года меня старше: выглядишь от силы на сорок, тёмно-рыжая грива и не думает седеть, разворот плеч, прищур глаз…
— Лайли, все виры Кайетты! Ты на меня смотришь, будто сейчас в храм потащишь брачеваться. Мне можно бояться уже?
— Я смотрю так на всех, кто меня кормит. Боженьки, немедленно отдай мне эту ветчину. Вот с ней бы я побрачевался…
— Будто ты сам её не утащишь… да куда ж ты так-то… во оголодал. Кузен, ты что, мимо таверны, что ли, прошёл?
— Ну-у-у, не то чтобы забыл… но заходил я туда не за питанием.
— Так ты хоть запивай, запивай, а?
Меня утаскивало в вир памяти — пьяноватый и развесёлый, а в кружке всё прибывало яблочного сидра — любимого напитка кузена, и внутри становилось тепло. Тепло и запах яблок, как дома. Вечер, лето, тебя опять спихнул к нам в деревню отец-законник, мой старик ворчит — мол, мало своих охламонов, братец-выскочка еще этого на три луны подкидывает, что ж там, в Аканторе девать некуда? А мать вздыхает и суёт нам пирожки с яблоками, а ты подмигиваешь — спокойно, кузен, разберемся — и киваешь: да что там папаша с мачехой думают, ух-х, аканторские заразы, вот приеду и ка-а-ак выскажу, от всей крайтосско-деревенской души! И старик прыскает — я даже не могу припомнить — мог ли его ещё кто-то рассмешить. Кроме столичного племянника, искренне полагавшего, что он местный, крайтосский и деревенский, а какой-то там Акантор — пфе, понимаешь ли.
— Огненные войны… нет, что нам тогда взбрело?
— Братские войны. Ты ещё был Вейгордом Аловолосым.
— Ага, а за войско Айлора было стадо коз. И этот козёл. Он мне, кстати, знаешь ли, снится. Ребята вот спрашивают — чего я с криком вскакиваю…
— Ну-у, можно сказать, что Вейгорд тогда потерпел разрушительное поражение. Ты, помнится, хотел шугануть его Даром.
— Не я один об этом подумал, заметь.
— Ну, я же должен был тебя прикрыть. И вообще, эта тварь даже простуду не подхватила. Порождение болотных чертей… По-моему, деревенские так рады были.
— Ага. «Только у нас и только сегодня — статуя ледяного козла!»
За столом мы втроём — Эрли, я и память, память благоухает яблоками, сеном, жареным мясом, дымками — деревенскими запахами. Из вира всплывает одно за другим: на спор лазали в старый колодец, раз как-то удрали поисследовать руины замка, ночью. А лодки и плоты? Это вообще было — без счёта: ты же хотел в Велейсу Пиратскую податься, на вольные хлеба. Стоять на капитанском мостике, захватывать трофеи — шикарная жизнь!
Что я буду твоим ближайшим помощником — это разумелось само собой.
Крутится тёмная вода, закручивается спиралькой сидр в кружке. Отдаёт весёлым запахом попоек в учебке, беззаботным: «Да завтра вызубрим», и всё отлично, всё по плечу…
— Мой старик? О, старик мне все мозги выжрал нравоучениями — ну, про мачеху не будем, это печальное. «Усилия, ум, дисциплина!» — папаша всю жизнь нос драл, что пробился до Аканторского корпуса своими силами. Знаешь, что он сказанул, когда я уже уволился? Что он к вам в деревню меня подкидывал — чтобы я как следует испугался. Ну. Посмотрел, стало быть, кем я могу стать, если не буду вкалывать как следует.
— Признавайся, пугал мной или всё-таки моим папашей?
Что-то среднее, видимо — младший брат-неудачник, промотавший папино состояние и осевший в деревушке Крайтоса. Или его младший сынок — обалдуй с Даром Холода, чтобы не учиться — ладонь с Печатью заложит…
— Вот насчёт тебя не надо, — поднимает палец Эрли. — Старикан говорил, из всех его племянников — ты самый способный. В пример мне тебя ставил…
Я давлюсь — потому что не помню такого благоволения от дядьки Текра: вечно затянутого в законническую форму, зыркающего из-под бровей: «Остолопы!»
— Что? Ты пей давай. Когда мы бодались насчёт Корпуса… я собирался уходить после первого года… ляпнул ему это условие, насчёт тебя. А он обрадовался. Сказал, я буду под присмотром.
Кашель мешается со смехом, я хватаюсь за сердце. Эрли тоже хохочет и заботливо лупит меня по спинке кулаком. Обдавая запахом дорогой кожи и цитруса.