Елена Кисель – Пастыри чудовищ. Книга 2 (страница 111)
— Так он, этот Сэймон, что… вернулся? С Рифов?
— Вернулся, ага… — хозяин таверны махнул широченной ладонью. — Парню девятнадцать лет было, чуешь? Жениться собирался. А его на Рифы, как матёрых, значит… Невеста его так уж плакала, — общество притихло и настроилось на лирику. Кто-то сердобольно вздыхал в ножку запечёненого гуся. — Голосила, когда уводили, в ноги кидалась. Потом осталась ждать. Дождалась себе на беду.
Я пробыл на Рифах полтора года. Чуть больше, чем полтора года — и я был законником тридцати с лишним лет, по уши увязшем в тёмных делишках. Но всё-таки я знал — чего стоит один день на тюремных скалах. Так что я мог представить, что Рифы могли сотворить за четыре года. С неопытным мальчишкой вроде Сэймона.
— Пьёт он, в общем, — выдохнул Храпек. — Сперва ещё пытался как-то — женился, сына родили, работать пытался, а заливался от случая к случаю. Теперь вот вообще пропащий. Эти, из замка, спрашивали — где он тут живет, но точно не от большого ума к нему сунулись… ты, что ли, тоже хочешь?
Меня ещё малость поотговаривали. Пояснили мне, что вместо Сэймона мне бы лучше проводником взять вот этого жареного гуся, потому что сынок Нирва и в своём доме на углы натыкается. Потом всё-таки снабдили информацией — где кого искать и сколько бутылок с собой брать (не меньше четырёх и закусь тоже, там вечно жрать нечего в доме).
Напоследок я отжалел золотницу и махнул Храпеку: в честь Корабельного дня. Выпейте, мол, за восемьдесят четвёртый и за тех, кому не вернуться.
— Правильный мужик, — прилетело в спину. — Не то, что эти, из замка…
Внутри, бесшумно скаля жёлтые резцы, расхохоталась крыса.
Дороги в Трестейе точно стали хуже: покрутишь головой — и либо вступишь в лужу, либо запнёшься и вываляешься в грязи, смешанной с навозом. Так что я старался не глазеть по сторонам — всё равно увидел бы всё то же.
Умерший город с укоризненными окнами, за каждым вторым — память.
Горчит во рту, и сумка с бутылками и снедью кажется совсем уж неподъёмной — Эрли, ты только раз ошибся, когда называл нужные для работы качества… только раз.
Кто да с кем, да… Нирв знал, что я из Корпуса Законников, знал его сынок и ещё с дюжина контрабандистов — те, которые переплыли под покровительство к нашей шайке продажных законничков. Для остальных была легенда — мол, вот, дальний родственничек Нирва, извольте видеть, учится караваны водить. Это позволяло не только шастать по лабиринтам, но и вникать в дела торговые. И сдавать Службе Закона конкурентов: честные коллеги в Корпусе не нарадовались нашей плодотворной работе.
Больше они радовались, только когда старик Архас Жейлор выдернул у меня признание на допросе — и я сдал всех, кого знал, назвал все имена, лишь бы спасти себя…
Все имена, кроме одного.
Ноги разъезжались, а ботинки задорно почавкивали, и я смотрел вниз — на жирную, зловонную грязь. Похожую на ту, что плескалась внутри.
Старикашка Жейлор всё равно узнал бы. Ему уже было известно немало. Нас прихватили вчетвером, с нехилым грузом золотниц от гильдейских — за услуги… так что старина Архас мог бы расколоть любого из нас или даже всех. Но выбрал меня и сходу получил первый приз. Всю кассу.
Я не назвал
Что они вообще знали обо мне, что во мне видели?!
«Что ты предашь, — нежненько шепнула крыса, и шёпот у нее здорово был похож на шепот одного «ската». — Кого угодно, как угодно. Лишь бы спасти серую шкурку. А, Лайл? Если вдруг выбор будет между тобой и кем-то другим… всё равно сколько их и какие они… ты всегда выберешь себя».
Чавк. Чавк. Чавк. Звуки «костоломки» на Рифах… да нет, просто грязь под ногами.
— Мне бы Сэйми, — сказал я в лицо костлявой женщине, открывшей дверь. — Я, понимаете ли, старый друг Нирва, папашки его. Пришёл вот… поговорить.
Женщина взглянула брезгливо. Бросила пару словечек про пьянчуг, которые являются с выпивкой, твари. Но свёрток с едой взяла, махнула в глубь коридора. Крикнула визгливо:
— К тебе какое-то отребье опять!
И ещё минут пять я не мог понять, что за скрюченный старик притаился в тёмной комнатушке за ободранным столом.
Потом старик растянулся в бессмысленной и беззубой улыбке — и я понял, что смотрю на Сэйми. Того, который младше меня на двенадцать лет — а выглядит старше на столько же.
— Чего сразу отребье… вечно так… разойдётся. А вы, господин хороший, не слушайте её, это она так… бабское дело, бесится…
Опухшие от беспробудного пьянства щёлочки глаз, прорезь улыбки в щетине, лысина и клочки волос — не светлых, пепельно-седых. Трясущиеся пальцы хватаются за выставленную бутылку: «С праздничком, с праздничком! Жена там… закуски нам принеси, папашу поминать будем. Вы папашу знали, да?»
В комнатёнке нет воздуха, только вонь чего-то давно прокисшего да застарелый трактирный дух. Слезятся глаза. Ребёнок за стеной надрывается, надсадно и остро, в комнатёнку щемится мальчик в отрепьях — несёт сыр и хлеб, на ходу торопливо впивается в кусок сыра…
— Света больше нам с гостем, Нирв… в честь папки назвал, вот… А тебя я узнал. Узнал… ты к нам от Корпуса тогда приходил, как же тебя… эх, нет, никак! Вот всех не помню, тебя помню — караван ещё вместе вести должны были… да! Точно! Тебя ж со всеми повязали, когда какая-то падла…
Язык у Сэйми заплетается, и он запамятовал имена ещё пары-тройки подельников, путается в датах, часто повторяет одно и то же. Зато с упоением и ненавистью говорит о падле, которая всех сдала: «Пошел бы… ножиком по горлу… нет, сначала Печать вырезать…»
На месте Печати у Сэйми — косой лиловый шрам: то ли развлекались «скаты» на Рифах, то ли кто из заключённых. Снежинка на ладони — такая же, как у меня — кажется рассечённой надвое. Расколотой.
— Да как тебя зовут-то, а? А правду говорят, что ты сбежал с Рифов? Слухи ходили, помню. А как ты сбежал-то?
— Да вот… год тренировался задерживать дыхание, потом проплыл под «костемолкой»…
Привычная шуточка встаёт поперёк горла и отдаётся оскоминой. Сэйми крутит головой, бормочет что-то одобрительное — мол, жаль, не сидели вместе, а то бы… может, вместе бы тогда…
И приходится делать ещё глоток, чтобы заглушить то, что это у варгов бывает — вместе. А у рифских крыс бывает — порознь. Потому что не всем удаётся сигануть с корабля вовремя.
— Чего, из замка? Да, приходили из замка. Только я уж не помню, кто там… хотя рожа тоже знакомая, вроде…
Кто-то из знакомых того же Нирва? Или торговцы по старым связям вышли? По всему видать, компания в замке собралась непростая. Пожалуй, пора возвращаться в питомник. Хватит, нахлебался прошлого, подробнее можно и потом поглядеть.
— Искали проводника, ага. Ну, я уже давно не вожу… А у тебя с этим делом как?
— С каким делом?
— Ну, по Кошачьим ходам. Папка тебя учил… помню, учил, — Сэймон ухмылялся над загаженной кружкой хитровато. — Я потому и запомнил, что он в пример тебя ставил. Говорил — во как схватываешь. Я ж с ним по тоннелям с семи лет, а ты у нас сколько был… три?
Четыре года — если по времени от первого прибытия до ареста. С перерывами на отъезды — то к семье, то по другим делам. Словом, наездами.
— Папаша говорил, что ты уж куда круче меня. Скоро, говорил, сможешь и его подменять, а я радовался тогда ещё… думал, уеду… так ты ж наниматься приехал? Да?
По спине прошёл холодок — противный, скользкий. Будто встопорщилась мокрая шерсть.
— Ходы повзрывали, — твердил Сэйми и подтаскивал к себе третью бутылку, а наливал из второй. — Ходы повзрывали, так что поразведать бы, где там входы. Тут пару-тройку знаю… знал… я бы тебе сказал, да. А что этим, из замка надо? Говорили — товар непростой… что-то не помню я…
Когда я встал — он вряд ли это заметил. Был слишком увлечён компанией бутылок и бессвязными воспоминаниями. В основном о караванах, подземных знаках и отце.
Ребёнок в дальней комнате надрывался пуще прежнего.
— Наслушались? Что, славно выпили, а?
Теперь я узнал в ней знакомые черты — за постаревшим иссушенным лицом, измученностью и озлобленностью, как за маской.
Кошелёк лёг в руку сам. Слишком лёгкий, нечувствительный — и странно, что ладонь женщины дрогнула и прогнулась.
— Вы чего?
— Отдаю долг, — получилось слишком высоко и сипло. — Брал у его отца… давно.