Елена Кисель – Немёртвый камень (страница 98)
— Я не стану делать этот выбор.
— Ой ли? Да ведь ты просто мечтаешь, чтобы я выбрала мальчишку, так за чем же дело стало? Как маг он совершенно бесполезен, и ты к нему не особенно привязан: просто необходимая жертва, чтобы…
— Я не стану делать выбор, — повторил Макс.
— А если я убью
Подбородок Ковальски чуть дрогнул, но лицо тут же окаменело.
— Я не буду выбирать.
— И предпочтешь потом смотреть на него, — она кивнула на Кристо, — и мучиться мыслями о том, что выжить должна была она, что ты хотел бы, чтобы он, а не она умерла?
Макс закрыл глаза. Будущее, о котором говорила Эльза, вспыхнуло у него перед глазами, будущее, из которого он сам вычеркнул Дару, но в котором оставался Кристо. Было что-то простое и понятное в этой формуле необходимой жертвы, в том, чтобы привычно взять предательство на себя, выбрать из двух зол меньшее…
Но Макс только сцепил зубы и повторил глухо:
— Я не стану выбирать.
Эльза улыбнулась, болезненно и горько, как, кажется, никогда не улыбалась при жизни.
— Любить так трудно, правда, Макс? От любви к одному человеку недалеко до понимания всех остальных, и вот ты уже неспособен предавать, ум говорит одно, сердце — мешает. Поэтому я никогда не любила, чтобы не было помех. Дура набитая, — она усмехнулась уже шире, почти по-прежнему. — Скажи, а когда ты планировал ту операцию… у тебя был вариант, хоть один, где я оставалась бы живой?
Искушение было огромным. Просто солгать, сослаться на обстоятельства, сказать, что не собирался стрелять до последнего (ведь и правда тянул, сколько мог!), это пресловутое «я не мог иначе»…
Но Макс посмотрел ей в глаза и ответил тихо:
— Нет.
— Ну, а вдруг я смогла бы остановиться… одуматься… исправиться с течением времени…
Макс молчал, и по лицу его прочитать что-то было невозможно. Наверное, потому что он и не задумывался над ответом, и болтовня, которую он слышал сейчас, была для него откровенной мукой. Сейчас для Макса существовал только этот проклятый, несделанный выбор.
— Ты прав, натура не та, — согласилась Эльза с ответом, которого он не давал. — Ну, смерть — это было не особенно страшно, хотя наблюдать со стороны за тем, как к твоему телу присобачивают голову Холдона… бу-э-э! Уф, я опять отвлеклась. Так ты точно отказываешься выбирать? Ну, если это тебя утешит — он или она… умрет гораздо приятнее, чем я, во сне…
Она сделала шаг в сторону спящих юноши и девушки, и Макс бессознательно тоже шагнул — заслонить, защитить, на одних рефлексах, пусть бесполезно, но всё же… Эльза остановилась и с удовольствием рассматривала его исказившееся лицо. Если бы он сам себя увидел в зеркале, первое, что сказал бы — «Это не Макс Ковальски».
— Больно? — тихо уронила Эльза. — Больнее, чем было с иглецом, правда. Ну, что же ты, Макс, ты еще ничего не понял?
— Больно — значит…
— Это значит, что я не причиню тебе зла. Мертвые не могут вредить живым, Макс, это всё сказки, — по ее щеке скользнула маленькая слезинка. — Только если это настоящие живые. Ты сейчас жив по-настоящему, а я… я мертва, сколько бы власти мне ни дали. И хотя мы стоим рядом, ты — в мире живых, а я — в мире смерти. Где и пребуду навек.
Она обернулась, чтобы уходить, и он с удивлением заметил, что вокруг больше нет «карманного лета». Бушевала вьюга, выл ветер, но почему-то он не ощущал этого. Фигура Эльзы тихо удалялась в снежную круговерть, уже намело хрусткий валик из снега на ее плечах, снежинки набивались в рыжие волосы, и она сутулилась, обхватывая себя руками. С ветром и ледяной пылью до него еще донеслись слова:
— Ты лучше… живи, Макс. Ты не представляешь, как здесь холодно…
Ковальски наконец смог вдохнуть, судорожно поднес руку к лицу и открыл глаза.
Он продрог. Артефакт действительно прекратил свое действие, и снег, в котором он лежал, был, как и подобает снегу, холодным. А ещё рыхлым и мокрым — кажется, намело за ночь. Макс вскочил на ноги, провалившись по колено, обнаружил, что неподалеку по-прежнему лежат Дара и Кристо. Он торопливо стащил перчатку и прижал пальцы к щеке девушки — теплая, жива. Отрывисто выдохнул и посмотрел на Кристо.
— Какого нечта? — сердито пробурчал тот и как по команде продрал глаза. Попытался встать и тут же провалился в снег. — Уже утро, что ли?
Макс только махнул рукой, набрал пригоршню снега и протер лицо. Рассвет еще не занялся, хотя светлело небо, может, от этого в глазах летали какие-то дурацкие мошки. Сон. Такой реальный, что до сих пор не хватает воздуха, но все-таки…
Дара тоже открыла глаза и недоуменно потрогала щеку, к которой недавно прикоснулись холодные пальцы Ковальски.
— А кто последний дежурил? — поинтересовалась она. — Мы могли тут насмерть замерзнуть после окончания действия…
Ее голос оборвался, и какое-то время Макс не понимал, почему на него глядят так пристально. Потом Дара, бледнея, прошептала:
— Твои волосы, Макс…
Ковальски запоздало вскинул руку к волосам — и по его ладони скользнули длинные, темно-каштановые с проседью пряди. Секунду он смотрел на них, потом взглянул вверх.
По хмурому, низкому небу широкой полосой проходила серая радуга.
Глава 22. Судьба вещает
Дзынь. Дззынь. Дзынь.
— Ушел и не вернется.
Дзынь. Монотонный звук. Бестия потерла лоб, глядя на Лорелею. Зачем она сидела в ее комнате — паж Альтау сама не могла сказать.
Немая дань уважения той, о которой не было надежды, что она когда-нибудь проснется. Экстер тоже заходил — сразу после возвращения с Лилейного Поля. Но этот визит тяжело дался — это Фелла могла сказать по тому, каким он вернулся оттуда.
Хрустальная статуя, которая была живой только от шеи и выше, пугала. Смерть как будто уже царствовала в Одонаре, вкралась внутрь — и нужно было принести ей жертву, чтобы она не забрала многих, может, поэтому…?
— Ушел и не вернется.
Дверь позади скрипнула, Бестия даже не вздрогнула. В этой комнате, несмотря на предрассветный час, перебывала уже куча народа. С сообщениями о воздушной блокаде, о доставке провианта для снабжения, о том, что ребята из Кварласса спаивают вампиров, о том, что нужно куда-то деть учеников на время боя…
Бестия кивала, обещала разобраться, на самом деле ничего делать не собиралась. Не было смысла. Потому что конфликты улаживались с потрясающей скоростью, магнаты спорили с экспериментаторами о перекидках продовольствия через Рог Изобилия, а вернувшиеся вчера звенья сами заявили, что никуда не собираются и будут принимать участие в бою…
Она — Пятый Паж Альтау — сейчас была не нужна, и потому могла просто сидеть, чувствуя неясную боль в груди, и слушать ударяющиеся о пол слезы, и думать: что же, собственно, ей нужно поблизости от Лорелеи?
— Проси ее.
Майра. Нарекательница отошла от своего плена удивительно быстро, нахваливала теперь снадобья Озза, а сам Озз ее при надобности чуть ли не на руках таскал — млел от благоговения. Так что Бестия не особо удивилась ее появлению здесь: старушка обожала совать нос во все помещения.
Старушка. Они, ведь, кажется, в один год родились.
— Проси ее!
— Что?
— А зачем же ты еще пришла? Почему не скажешь ей то, что хочешь сказать, — что всё это ее проклятье — глупости, и если она хочет быть со своим любимым — то пусть пройдет через Кордон, и что она каменеет напрасно и глупо, растрачивает силы, которых у нее больше, чем у Ястанира — и из-за ее трусости именно Ястаниру придется рисковать собою…
Бестия поджала губы. Показалось, или слезы Лорелеи зазвенели чаще?
— Это «слепая магия». Это от нее не зависит.
— Ты сама не веришь в то, что говоришь. Уж ты мне поверь — слепота не особенная помеха.
Бестия мельком взглянула в лицо собеседницы — фиолетовая полоса по глазам — и тут же отвернулась. Майра схватила самую суть. Если бы Фелла могла — она бы сама запихала в Лорелею всю ее магию, а потом приволокла б богиню на поле перед Одонаром и подтолкнула бы в спину, навстречу Ратникам.
— Боишься за него? Напрасно. Нынче день его славы. Радуга станет прежней…
Ночница шла к своей последней фазе, а подготовка к бою не утихала, так что времени оставалось угрожающе мало. Вот еще причина, подумала Бестия. Если бы она осталась внизу, со всеми — не миновать Особой Комнаты. А там уже один шаг — до стола из обсидиана, на котором лежит пухлый том Предсказальницы. И почему она его так боится?
— И солнце будет светить, как раньше?
— Даже ярче — потому что его свет смешается с тем светом, который будет нынче на земле.
Бестия поджала губы — всё равно Нарекательница этого не видела. Один Витязь Альтау. Армия магов, нежити и людей, бывшие участники той самой Сечи. Артемаги…
Какой смысл, если против них — Лютые Рати, с которыми до сих пор могли совладать только Светлоликие?! Экстеру она бы никогда не сказала этого — но что они могли сделать? Что мог сделать он?
— Победить.
— Как в Сече?
В Сече был лишь Холдон, а за его спиной — туча мрази, и союзные войска хоть чем-то могли помочь Витязю. А против Ратников…
— Он одолеет их.
Майра, кажется, даже не колебалась.