Елена Кисель – Немёртвый камень (страница 97)
Гиацинт вдруг почувствовал, что тоже может улыбаться, и слегка растянул оттаявшие губы. Веснушчатая девушка над ним продолжала улыбаться в ответ и болтать:
— А тогда все вспомнила. На радугу посмотрела, уже с земли — и вспомнила, вот счастье-то было. И до сих пор не забываю. Могу про леса и моря, а могу на любой цвет радуги. Тебе какой цвет нравится больше всего?
— Голубой, — выдохнул он, вспоминая колокольчики, которые росли в саду родного замка.
— Такой хороший цвет, — обрадовалась проводник. — Здесь, в этом мире, его исказили, но здесь вообще так любят искажать прекрасное, а я-то еще хотела… ну, ладно, это тебе не обязательно слышать, слушай лучше колыбельную:
Она пела негромко и медленно, и ее голос постепенно начал становиться для Гиацинта единственным, что вообще существовало, а то, как он добирался сюда, его цель, его переживания — начали таять в легкой голубой дымке…
Заботливый голос убаюкивал. Гиацинт приоткрыл было глаза в последнем усилии, но лица девушки уже не было над ним, а было прозрачное утреннее небо Целестии с ленивым солнцем и широкой, зовущей радугой, тоже ленивой и неяркой, зато очень родной. Под руками почему-то зашуршала трава, а в лицо подуло душистым ветерком, и в его шелест вплетались доносящиеся откуда-то слова песни, которая звучала все грустнее, протяжнее и тише:
Эти слова, сказанные шепотом, были последним, что Оплот Одонара Гиацинт слышал в жизни.
* * *
Макс проснулся оттого, что сирена интуиции внутри оглушительно, болезненно взвыла. Он не был идиотом, чтобы не доверять своей интуиции: Ковальски подхватился на ноги с оружием и первым делом оглянулся, ища источник тревоги.
Совсем неподалеку мирно спала Дара и похрапывал Кристо. Гиацинта среди спящих не было, скорее всего, еще патрулировал контуры полусферы.
— Я у тебя за спиной, — невежливо прервал его наблюдения женский голос. — Думала оказаться перед лицом, но ты вскакиваешь в совершенно диких направлениях!
Сирена интуиции выдала внутри печальное «у-у-у-у…», после чего перегорела. Макс стиснул пистолет до побеления костяшек, прежде чем обернуться. Узнал голос, хотя мог бы легко и забыть: слышал его недолго и год назад.
Только вот он однажды прострелил обладательнице голоса грудь выстрелом из винтовки.
— Эльза, — он прошептал это скорее для себя, чтобы поверить в собственную галлюцинацию.
— Эльза, — согласилась бывшая атаманша контрабандистов и расцвела в хорошо знакомой ему улыбке. — А что ж сразу не пулю в лоб для проверки — зомби или нет?
Макс с сомнением посмотрел на пистолет, и видение это одобрило:
— Правильно, осторожность — прежде всего. Ты в меня стрельнешь — и я разозлюсь, а кто знает, к чему это приведет: разозлить дамочку, которая вообще-то год как мертвая!
Она слегка затуманилась по этой причине, и Макс сумел выдавить из себя:
— Ты… проводник?
— Ага, — отозвалась Эльза, которая и при жизни не умела долго унывать. — Поводырь и Страж Завесы. Конечно, не одна я, нас тут сотни шатаются по границам Целестии, но этот юноша наткнулся именно на меня, так что вам повезло.
Юноша? Глаза Ковальски обшарили окружающее пространство: Гиацинта не было.
— Где он?
— Там, — просто сказала она, указывая на небо. — Поводыри просто так не пропускают. Нас создала Первая Сотня, а там больше всего ценили чистоту души и умение пожертвовать собой ради других. Он долго шел, и я с каждым его шагом была все ближе и ближе. Потом он упал…
— И ты убила его.
— Точно. Мы с тобой тут два убийцы. Или двое убийц? В общем у нас равная беседа, ты не находишь?
Макс промолчал. Он не стал оправдываться, потому что не мог ничем оправдаться.
И к тому же он прекрасно понимал, что у него есть шанс проследовать не в Целестию, а прямиком за бедным Гиацинтом.
— Светлоликие придумали такую странную вещь, — рассуждала тем временем Эльза. — Сюда попадают такие, как я. С благими мотивами и трагическим финалом. Нас наделяют силой и дают нам работу. И время подумать. Больше не дают ничего. Кое-кто уходит иногда, я не знаю, куда. А кто-то тут торчит тысячелетиями. Но никто пока что не встречался с собственным убийцей. Наверное, у нас с тобой правда какая-то судьба.
Макс постарался сохранить невозмутимое выражение лица.
— Наверное.
Эльза очень приободрилась, когда он это признал. Улыбка с ее лица пропала, но появилось удовлетворенное и более зрелое выражение.
— Так что мне делать с тобой, Макс Ковальски? Ты пришел просить меня пропустить тебя в Целестию, хотя пока за тебя просил тот бедный мальчик, которого сейчас уже замело снегом. Будешь просить меня ты?
Макс не издал ни звука. Он стоял с опущенным пистолетом в руках, где-то за пределами действия артефакта свистела и бесновалась вьюга, и ему оставалось только сломать себя: произнести просьбу, на которую он попросту не имел права.
— Гордый, — одобрительно заметила Эльза. — Ладно, не проси, будем считать, попрошено. И мы ж с тобой старые знакомые, так что разберемся по-дружески? Я пропущу тебя в Целестию… — она сделала паузу, — за одну жизнь.
Ковальски открыл рот, но ему не дали ничего сказать:
— Да-да, за еще одну жизнь. У Поводырей свои причуды, и имей в виду, что без ответа я не уйду, а ответ я получу сейчас. От тебя, — прибавила она жестко. — Они нас не услышат, даже если ты начнешь кричать.
Снежинки вовне отмеривали счет секунд. Макс вглядывался в спокойное и какое-то просветленное лицо Дары, а Эльза хихикала, деликатно прикрывая рот ладошкой.
— Вот сейчас ты назовешь себя, — с удовольствием заметила она, — хотя ведь всю жизнь твердил, что бессмысленное самопожертвование — идиотизм. Макс, а как же Лорелея — так и станет куском хрусталя? А Целестия, если ты вдруг не пробудишь свою богиню? Ты ведь просто не имеешь права умирать! Где там твой хваленый рассудок? Ты так хорошо с ним обращался, когда разгромил мое маленькое войско — давай, подключай, я разрешаю!
Какой рассудок! Ковальски в кои-то веки был потерян совершенно. Он отвел взгляд от лица Дары, глубоко вздохнул и…
— Сложно, да? — помогла ему Эльза. — Оказывается, ты дорожишь девочкой даже больше, чем думаешь, она тебе прямо как дочь, раз ты все-таки готов назвать себя. Убить и себя и ту, которую так любишь, и еще, наверное, кучу народа — из-за глупой упрямой артемагини. Как-то не по-твоему. Макс, я все равно не стану тебя убивать: мне все-таки небезразличны судьбы моей страны. Это выбор не из трех жизней, а из двух, и он такой простой, что даже кто поглупее тебя мог бы догадаться.
Взгляд Макса теперь прошел по лицу спящего Кристо. Парень заворочался и что-то тревожно забормотал во сне. На лице Ковальски резко выделились белым скулы, и он медленно процедил: