Елена Кисель – Немёртвый камень (страница 96)

И ни у него, ни у нее даже не возникло вопроса — идти или нет.

— Кристо, — заговорила наконец Дара. — Я тебе хотела кое-что отдать. На память.

— На какую, к Холдону, память?

— На добрую.

Артефакторы же не прощаются, припомнил Кристо. Но Дара, кажется, и не собиралась прощаться: лицо у нее было спокойное и выражало вопрос. Кристо пожал плечами и кивнул — с него не убудет, он бы и на злую память взял, напарница все-таки…

Какое-то мгновение она стояла напротив него, а потом шагнула вперед и прижалась своими губами к его губам. Очень неумело и чересчур просто, и губы у нее не горели, как у девушек, которых он целовал до этого. Просто были теплыми и, кажется, слегка солоноватыми. Кристо неловко растопырил руки и еще не успел понять, что делать: обнимать? Отвечать? Ну, не отталкивать же? Но Дара сама шагнула назад, отошла дальше, чем была до того. Она озадаченно потрогала губы и тихонько сказала:

— Извини. Больше мне было некому его отдать.

— Ты… в первый раз, что ли? — голос у Кристо охрип, он тоже трогал свои губы, будто не понимая, что такого могло на них остаться. Дара кивнула, будто речь шла о само собой разумеющейся вещи.

— Можешь рассказать Мелите, — добавила она, глядя куда-то мимо него, — потом. Я думаю, она не будет на тебя сердиться.

— А, ну да, — он сам не очень понимал, что говорит, зато отчетливо понимал, что получил что-то невероятно ценное, ценнее, чем Рукоять Клинка Витязя, а достоин этого был даже меньше, чем Рукояти. И он этого где-то внутри начиналась паника. — Я пойду п-проверю контур?

— А я Макса разбужу, — ответила Дара и кивнула на звездное небо. — Уже время.

* * *

Макса сменил Гиацинт. Двух часов не прошло, едва ли миновал даже час, но недобравший норму Ковальски засыпал просто на ходу, так что рыцарь в конце концов подхватился со своего места и заговорщицким шепотом сообщил, что он, кажется, выспался, совершенно нечаянно, так что может и посторожить. Кристо и Дара уже спали, с энтузиазмом, присущим молодости, Кристо еще и аппетитно причмокивал. Макс открыл было рот, чтобы спорить, потом махнул рукой, напомнил:

— Поднимешь через два часа, — и свалился, не доходя до своего места в центре их лагеря.

Ковальски вообще-то не был небрежен: если бы часовой поднял тревогу, Макс взвился бы на ноги в мгновение ока, уже с пистолетом в руках, причем, предохранитель бы снял в прыжке, а левая рука у него была бы выставлена вперед, наподобие щита — если придется драться врукопашную или от чего-то заслоняться. Но покамест сигналов организму не подавалось — и организм жадно восполнял потерю сна.

Гиацинт пошел по контуру — все было спокойно, но он до сих пор вздрагивал при мысли о том, что было бы, если бы Максу вздумалось поставить в дежурство пару.

Тогда ничего бы не вышло.

Оглянувшись на остальных в последний раз и больше не мешкая, он шагнул за пределы действия «карманного лета».

Сфера выпустила его сразу, и тут же на него обрушился холод: после тепла внутри он казался особенно страшным. Вой метели ворвался в уши, закружил, запутал рассудок и помешал сделать еще шаг, силы пришли только после того, как он напомнил себе, что делает.

Нельзя оставлять других без караульного, но ведь иначе не получится вообще ничего.

Куда он шел? К проводникам. Знал он дорогу или нет? Смешно, в Целестии с древних времён признавали настоящим, благородным, только одно направление: вперед, до конца, никуда не сворачивая. Действуя лишь по законам слепой веры и не цепляясь за собственную жизнь. Как видно, нужно родиться в этой стране, чтобы понимать это…

И сейчас он просто шел вперед, а как это направление соотносилось с картой, побережьем или лагерем — это было неважно, главное — не прекращать Пути…

А Макс ведь никогда не согласится на такое. Просто переставлять ноги, не видя конечной цели, просто веря, что она сама найдет тебя — не для этого человека. Он пожертвовал собой тогда, в Одонаре, обрек сам себя на мучительную смерть, но даже это сделал хладнокровно и расчетливо, просчитав каждый шаг Холдона.

Что можно здесь просчитать?

Больше не было белого безмолвия: вокруг что-то выло, шумело и вихрилось, ноги проваливались в снег, который становился то глубже, то мельче. Лица он уже почти не чувствовал, но даже не пытался его растирать: не было смысла.

Макс убил бы его, если бы он только заикнулся… если бы Дара попыталась пойти вместо него, а она ведь может, она такая… Ковальски бы, наверное, опять начал излагать свои взгляды на целестийские кодексы.

Идиотские — вот что он бы первым делом сказал. Но в Первой Сотне не было идиотов. Просто там искренне считали, что радуга на небе — веселит сердца, что песни важнее звона монет, что отвага и вера значат больше, чем все остальное вместе взятое…

И если захочешь пройти — пройдешь.

И хотя кодексы изменились за годы после Альтау, и мать ему говорила уже немного о другом — Гиацинт в это верил, а это значило — ему и идти, тянуть ноги в бессмысленной, изматывающей пытке, пройти еще хоть немного, перебарывать ветер и холод. Это противники, которых нельзя убить. Это битва, которую нельзя выиграть.

Это всё… ничего.

Он споткнулся и чуть не вывихнул лодыжку: провалился в какую-то ямку, которую не заметил, он вообще ничего не замечал из-за кружившейся перед глазами снежной каши. Стиснув зубы, Гиацинт выдернул ногу из ямки, боль на фоне всего остального была почти незаметной, но все-таки как-то мешала идти. Хорошо. Всё кончится быстрее.

Пальцы ощупали меч на бедре. Нужно было его оставить, самому ведь не пригодится, а Макс спрашивал, есть ли меч. Тут мешает только. Гиацинт попытался отстегнуть ножны, но рукавицы были слишком толстыми, а снимать он их не решился. Тогда он просто обнажил клинок и бросил в снег, не прекращая идти.

Благородный рыцарь никогда не должен расставаться с оружием… Некстати вспомнилось лицо той, которую он старался себе не представлять: матушки. И вот и слезы, конечно, режут глаза, потому что замерзают сразу же. Не то оружие, мама. И смерть не та, о которой ты могла бы сказать: достойная. Сообщили ли тебе о бегстве твоего сына из Целестии? Наверняка? Посчитала ли ты своего сына предателем и трусом? Может быть. Останутся ли в живых эти трое, которые могут тебе всё рассказать?

Страшна неизвестность. Гиацинт в нее и шел, с трудом волоча ноги: ночь Антарктиды убивает быстро, а это была метельная ночь, а он все-таки был из Целестии, где зима не длится больше недели. Он шел, шипя, прикусывая почерневшие губы, с мальчишеским своим (или тинторельским?) упорством и повторял про себя сначала где-то там, за мыслями, а потом все яснее и яснее: «Не пожалеть, не пожалеть, не пожалеть…»

Но жалеть было не о чем, потому что все в жизни чего-то хотят. Мать желала бессмертной славы для смертного сына, сам сын понял, что желает просто наслаждаться жизнью, а судьба, которой, как известно, нет, хотела что-то свое. А потому…

Колени подломились и, он упал в снег, не успев додумать мысль, и почти сразу понял, что не поднимется больше. Обида, глупая и детская, поднялась где-то внутри груди (даже с девчонками не гулял, всё совершал подвиги и мечтал встретить Даму!), припомнилось лицо какой-то официанточки из России, ее улыбка, а потом стылый холод втиснулся внутрь, и боль там начала отступать.

Сквозь толстую пелену метели и его изнеможения прорвался чей-то голос. Голос был женский, молодой, слегка усталый и немного — насмешливый.

— Пришел, значит. Ну, надо же, какой герой.

Последним усилием он перевернулся на спину и приподнял заиндевевшие ресницы. Холодно больше не было, и метель осталась где-то в стороне, как будто вокруг было «карманное лето». Над ним стояла девушка с приветственной улыбкой, почему-то сразу стало понятно — целестийка, вот только одета она была в контрабандные вещи. Летние.

— Дай им пройти, — звука изнутри не доносилось, но почему-то казалось, что девушка (проводник?) с такой искренней улыбкой и с такими веснушками по всему лицу не может не понять.

— Красивый мальчик, — заметила она, рассматривая его. — Зачем же ты сюда полез один? Меч вот выкинул… а если я сейчас выпущу клыки, превращусь в кого-нибудь — ну, хоть и клыкана и оторву тебе руку или ногу? Как приветствие и на обед.

— Дай им пройти…

— Или ты пошел сюда потому, что там остался кто-то, ради кого ты готов сложить голову? — она подняла подбородок куда-то в неопределенность. — М-м, кажется, что нет. И какая идея может заставить просто выбросить собственную жизнь?

Он уже почти не слушал. Лицо проводника расплывалось перед глазами, строгое и ждущее лицо матери появлялось все чаще и яснее — «Мама, я ухожу» — рябила радуга…

— Ты… их… пропустишь?

— Будь спокоен, — сказала проводник и расцвела в улыбке так, что ему показалось — прямо над ним раскинуло лучи солнце. — Пройдут как миленькие.

— Я… умру.

— Ты уснешь, — поправила проводник и нагнулась над ним, — ты это сегодня заслужил, правда? Долгий сон, чтобы отдохнуть. Ты спи, а я посижу с тобой тут.

Она и правда уселась рядом, прямо в снег, и руку положила ему на лоб. Рука была теплой и какой-то невесомой — проводник…

— Могу даже спеть тебе колыбельную. Моя мама знала их столько… на каждое настроение. А потом я все позабывала — думала, есть какие-то более важные дела. Разве есть что-то важнее хорошей колыбельной, а?