Елена Кисель – Немёртвый камень (страница 80)
Не отказался.
Алый Магистр повысил голос и с надрывом расписывал о том, как велико было коварство Ястанира, на долгие годы скрывавшего своё имя и сущность — с какими помыслами, спрашивается? Конечно, исключительно с преступными! Ястанир в разных обликах директоров Одонара копил могущество — в зачарованных вещах, ради чего создал целый артефакторий. А его ученики отнимали и уничтожали ценные артефакты у целестийцев…
А Палач ухмылялся за спиной Экстера — хотя какая там ухмылка, на месте рта — сплошной косой шрам. Он весь сам будто состоял из шрамов — воплощение своей профессии.
И в его единственный глаз никто не осмеливался взглянуть без страха.
Нет. Был один человек. Женщина, которая семь столетий назад сражалась наравне с ним и помнила его настоящее имя.
Но сегодня Фелла Бестия боялась его — чуть ли не до остановки сердца. А может, не его самого — просто фигура, олицетворяющая смерть не хуже Холдона, эта фигура за спиной Мечтателя — для нее была непереносимой.
Очередную просьбу она не успела даже произнести.
— Что тебе дороже, Фелла: моя жизнь или то, что ты оберегала тридцать веков?
Скриптор на этом замолчал. Встрепенулся, дико осмотрелся по сторонам, постучал по голове, как будто хотел послушать эхо в черепе. Взглянул на помост с палачом и Экстером. Изобразил что-то определенно ругательное — буквами в воздухе и на древнем внешнемирском языке.
А Рубиниат всё говорил — неспешно, гулко и со смаком. Раскрыл ужасную картину смерти Оранжевого собрата, вынес благодарность артемагам Ниртинэ — те помогли раскрыть козни Ястанира. И призвал в свидетели решительно всех присутствующих — кто был возле Кордона и кто помнил ощущение холода и корчей земли. Ястанир, надрываясь, продолжил Магистр — наследник болезни Холдона, вобравший в себя силы поражённого им врага. Ах, как жаль, что мы поняли это так поздно. Но и после этого милосердный Магистрат во главе с Великим Дремлющим — знак в сторону Восьмого Магистра на его троне — вовсе не хочет убивать предателя. Даже после того, как тот оборвал жизнь одного из Магистров. Но поскольку Витязь, гад такой, не собирается раскаиваться, а горит жаждой продолжения своей преступной деятельности, и как только он наберется сил — его станет уже не остановить — единственный выход…
Щель на месте рта у Палача скривилась сильнее.
Хотя какой он палач? Он должен только нанести первый удар. Потому что потом, один за другим, на помост поднимутся люди, маги и нежить — и остальные удары нанесут уже они.
Магией. Мечами. Камнями, если захотят. В Целестии в этом отношении вариантов масса.
И никто не виноват — другие тоже били. И отказаться было неудобно — перед глазами остальных.
Магистры с Берцедером выдумали гениальный выход. От Витязя Альтау должны были отречься потомки тех, кого он заслонял собой в день Сечи.
Эта казнь будет длиться несколько суток — пока каждый не нанесет удар. А такого не выдержать ни Витязю, ни даже Лорелее в облике богини. Один против ненавидящей толпы — такое убьет кого угодно.
Фелла стиснула челюсти. Один удар, Мечтатель. Я удержу себя, пока тебе не нанесут один удар. А после этого твоя охрана сильно поредеет — и плевать на все твои романтические бредни. Второго удара я не перенесу.
Алый Магистр взмок от собственного ораторского пыла, а останавливаться и не собирался. Но тут его постучал по плечу Аметистиат, и Красный опомнился. Всё было сказано. Оставалось только совершить приглашающий жест в сторону Палача.
Синий Магистр выглядел обескураженным и напуганным, Жёлтый брезгливо поджимал губы, Зелёный глядел в никуда, Голубой — пялился в небо.
Главное взял на себя Дремлющий. Набрякшие веки приподнялись, глаза сверкнули древней магией. Ладонь взметнулась в том самом долгожданном, повелительном жесте — и толпа остекленела в ожидании.
Мгновение… три… пять…
Палач заржал.
Истерично, неприлично и впервые за невесть сколько тысячелетий. На трибуне Магистров произошло движение, Дремлющий в кои-то веки распахнул глаза совершенно, а короткий и неуместный смех смолк почти в то же мгновение, и Палач оскалил ряд крепких, местами повыбитых зубов.
— И что мне сделать? — визгливо выкрикнул он. — Его ударить? Ручками вы мне машете… Витязя! Да вы бы мне сотню младенцев лучше привели б — может, с ними бы легче пошло…
И втянул сквозь зубы воздух со звуком, похожим на всхлип.
Толпа офонарела, и это только добавило ей оцепенения. Алый Магистр, поднялся, открыл рот, но ничего сказать не успел.
— Нашли дурака — быть навеки проклятым за такое! Да то, что вы тут несёте — это… — Палач, видно, успокоился, выдохнул, раздувая искалеченные какой-то пыткой ноздри, и с силой швырнул под ноги Мечтателю свой серп — страшное, зазубренное оружие еще времен Сечи.
Дремлющий все так же, широко раскрыв глаза, таращился на помост, а Рубиниат открывал-закрывал рот, как огромная марионетка.
— Ты… ты же согласился.
— Просто хотел посмотреть: какой же тварью вы меня считаете, чтобы подписывать на это? Тьфу! — плевок был направлен в сторону Магистерской трибуны. — Всё, насмотрелся, ищите себе нового Холдона! — и сбежал по лестнице в толпу. Артемаги Ниртине из оцепления попытались стать у него на пути, но их расшвыряла в сторону сила непонятного происхождения.
Мечтатель остался на трибуне в одиночестве. Ученики Ниртинэ неловко переминались с ноги на ногу под насмешливыми взглядами из толпы. Алый Магистр молча тряс бородой, оглядываясь по сторонам. Он был растерян совершенно, и Фиолетовому пришлось слегка потеснить коллегу.
— Пусть так, — сказал он натянутым, высоким голосом. — Здесь все добровольно. Кто поднимется на помост и нанесет удар преступнику?
Толпу затопила тишина, в которую явственно вплелись несколько смешков.
Тогда Фиолетовый Магистр повернул голову к начальнику Кордона, который стоял в десятке шагов от него. Немой приказ был ясен.
Ретас Пунцовый мгновенно утратил весь свой вошедший в анекдоты румянец и стал белее иридиевого знака, который носил на груди. Старый вояка, в кабинет которого даже Магистры не входили без стука, смотрел в глаза начальству с непониманием.
— Это же Ястанир, — сказал он так, будто пояснял что-то ребенку. — Да во всей Целестии не найдется того, кто…
Он упал, хватаясь за горло и корчась так, будто на его шею вдруг легла неведомая петля — и стянула её. Аметистиат перевел глаза дальше, на его первого заместителя.
Но Гозек Всполох, сущий юнец в свои триста лет, был известен таким чертовским упрямством, что его ответ был ясен заранее.
— Ну, попробуйте, — сказал новый Глава Кордона, выставляя магический щит, и его действие было тут же подхвачено всеми, кто стоял рядом. Щиты поднимала и охрана Ястанира — сливки Целестийской армии. Кордонщики сомкнули ряды вокруг Ретаса Пунцового (тот, покряхтывая, поднимался с земли), и по их глазам было ясно, что приказы отдавать бесполезно. Любые приказы.
— Бунт, — прошептал Фиолетовый, он еще не до конца понимал ситуацию, а его академическая бородка подрагивала. — И вы думаете, здесь не найдется, кому вас усмирить?
— Мы думаем, что не найдется, — грянул из толпы чей-то голос.
Голос принадлежал Зуху Когтю, вокруг которого толпились наемники. Сам Зух стоял впереди всех, оскаливая зубы в хищной улыбке, с закатанными рукавами засаленной рубахи, будто собрался биться врукопашную.
И он, и все его окружение держало магические щиты. Маги прикрывали и себя, и людей, вооруженных мечами и луками. Наемники были профессионально невозмутимы и стерильно непроницаемы, но почему-то сразу стало ясно, что они не на стороне Магистров.
Количественный перевес был страшен. Коготь со своим войском сброда, силы Кордона, которых была не одна сотня, да еще охрана Ястанира — такое Магистрам и их гвардии было не потянуть. Оставалось взывать к народу.
Но в толпе народа уже лязгали щиты, скрежетали вынимаемые из ножен мечи, и стрелы ложились в луки и арбалеты. Женщины разминали пальцы, готовясь бить магией, а частично так и вовсе посрывали чепцы с передниками и превратились в мужиков. Засучивались рукава. Из-под широких одежд показывались кольчуги, кто-то снимал с телег щиты и раздавал соседям шлемы. Все проделывалось в тишине, прерываемой негромкими окриками, очень деловито и согласованно, как будто каждый вне зависимости от другого принял решение и прекрасно знал, что делать — то, чего никогда не бывает в
Это была не толпа. Это было воинство, где не было лишних. Где каждый знал, зачем пришел сюда.
Артемаги Ниртине начали торопливо отступать от помоста к трибуне Магистров. До них вдруг все дошло одновременно: и почему они за весь день не встретили здесь никого младше шестнадцати, и молчаливость женщин, и то, почему артефакты показывали им в сознаниях окружающих гнев и ярость…
И шепталы, которые сновали повсюду, но не собирали вокруг себя людей и не брали с них денег; и роскошные кареты магнатов, из которых третьего дня выгружались какие-то тюки — «еда для простого народа»; и торговцы, телеги которых василиски и лошади с трудом тянули… всё прояснилось до того, что стало страшно. Кроваво-интересное «казнь» превратилось в жуткое «война» в одну секунду, и что народ Целестии при необходимости начнет эту войну, стерев их в порошок — это чувство было разлито в воздухе.