Елена Кисель – Немёртвый камень (страница 15)
Воспоминания — это, кстати, к старости. Вот бы как местным: наплевать на три тысячи лет возраста и остаться идиотом, для которого только и есть, что настоящее.
А что в настоящем? Он идет по гулким утренним и пустым коридорам артефактория, где-то вовне его поджидают солдаты Кордона, чтобы проконтролировать отправку к двери. В сумке в основном деньги, плюс «беретта» и одна-единственная рубашка, потому что с остальных вечером почему-то пропали пуговицы, и он не стал сидеть с иголкой — пришивать. Самочувствие паскудное до крайности, главным образом из-за этой «холодной памяти», которую к нему применят.
Черт, да даже Скриптор вчера на него смотрел так, будто он этим кого-то предает.
Много они понимают, паскудники мелкие. Им бы хоть на пять минут в Сердоликовый Блок, чтобы задались вопросом: а почему это он не подействовал на Макса Ковальски? А, ну, конечно, он же бездник. А то, что он видел там… что чувствовал там… Три часа рядом с ней в этом проклятом блоке, губы, волосы, глаза, все до последней секунды, всё так реально, что хочется сбежать. Потому что все эти три часа он помнил, кто она и кто он, и помнил, что сам разорвал всё и всё закончил, что это только сон, и Экстер вовремя успел, потому что еще полчаса — и Макс всё же свихнулся бы от этой пытки.
Помнить это во внешнем мире? Думать об этом каждую секунду, потому что меньше — не получается? Зачем тогда уходить, в Целестии полно безболезненных ядов. Нет уж, давайте честно: он решил все расставить по своим местам, а это значит — не думать, не чувствовать, не видеть снова её умоляющими глазами за секунду перед тем, как он сказал это свое «Кончено»…
Кстати, насчет «всё по местам», а заодно уж и трёхтысячелетних идиотов… Ах, да, и то женоподобное желе из снабженцев интересовалось, куда это смотрит глава звеньев?
Удачная встреча, можно спросить у самой главы звеньев.
Бестия стояла в коридоре первого этажа, скрестив на груди руки и уставившись в окно. В таком состоянии мимо нее нужно было красться на цыпочках. Любой из Одонара так бы и поступил.
Но Макс с сегодняшнего утра был уже не отсюда.
Он остановился точно за спиной Феллы и потребовал сухо:
— Выкладывай.
Бестия не обернулась, а оконное разноцветное стекло отразило ее нахмуренные брови. Голос, когда она заговорила, был пониже, чем обычно.
— Ты, кажется, собрался бежать? Тогда поторопись. Тебе еще нужно добраться до своих провожатых, пока они не потеряли терпения.
— Минут пятнадцать у меня еще есть, так что выкладывай.
Опять когда не надо вылезли благие намерения… Говорят, противоположности часто притягиваются — наверное, в этом была причина того, что Бестия и Макс терпеть друг друга не могли.
Ковальски завел глаза в потолок, отметил, что наверху уже нет фресок о битве Альтау, и начал монотонно:
— Да, я собрался бежать, собрал вещи и закончил дела, и через час ноги моей не будет в вашей стране. Навечно. Так что у тебя есть причины, чтобы поведать мне, почему это в последнее время ты никого не размазала по стенке, ходишь на цыпочках и не хватаешься за серп через минуту. В особенности — какого нечта ты сторонишься директора.
— Я не…
— Ты что, оправдываться хотела?
Бестия замолчала. Но ярости, которая должна была проснуться в ответ на слова Макса, так и не последовало. Рука завуча не двинулась к серпу, в блестящих кусочках разноцветной мозаики отражалось лицо задумчивое и, пожалуй, печальное.
— Ты ничего не понимаешь, иномирец. Просто вернись туда, откуда пришел.
— А я и вернусь. Но сперва объясни мне, убогому, чего я недопонял: ты три тысячи лет мечтала встретить Солнечного Витязя, была прямо-таки одержима им, а теперь он объявился — и ты прячешься от него по углам. Мало этого: Экстер еще и любит тебя, это здесь даже вашему недосадовнику известно. Так что тебе полагалось бы зарыдать от счастья и броситься к нему на шею при первой возможности. Но ты что-то не торопишься, а?
Пальцы Бестии чуть сжали резной подоконник. В стеклянной мозаике теперь отразилась искаженная, болезненная улыбка.
Она проговорила это почти шепотом, потом подняла взгляд и нашла в голубом кусочке мозаики отражение глаз Ковальски.
— Это строки Экстера. Довольно… верные, кажется. Ты ведь именно поэтому бежишь? Не хочешь мучить Лорелею выбором, который уже давно сделан за нее.
Макс остался спокойным.
— Допустим.
— Вот и я так… предназначена не тому, вернее, влюблена не в того. Ты сказал: я была одержима Солнечным Витязем? Была. Три тысяч лет. Но всё же долгие годы я любила другого человека. Ходила вокруг да около. Не могла признаться. И вот теперь это… это так всё меняет.
— Почему?
Бестия обернулась в сердцах.
— Да потому что он был совсем не Солнечным Витязем! Да потому что он…
— Экстер Мечтатель, — спокойно договорил Макс за нее. — Может, я правда иномирец, но я не вижу, чтобы это меняло хоть что-то.
Он ухмыльнулся, глядя на перекошенное лицо Феллы Бестии.
— Да ладно тебе. Конечно, я знал. Нет, ты очень хорошо играла в презрение, но пара моментов… Например, когда он тебя остановил на квалификации Дары, когда ты поняла, что еще чуть-чуть… черт, да ты сама себя не могла простить за этот удар — нужно было видеть твое лицо! И на моей арене, когда Экстер держал защиту от… — ухмылка исчезла, стоило Максу вспомнить танец Лори. — Словом, когда он чуть не умер от истощения.
— Ты же был мертв!
— Я не стал от этого слепым или идиотом. Повторю вопрос: что это меняет? Ты любишь Солнечного Витязя и Экстера Мечтателя. Вдруг оказалось, что эти двое удачно совмещены в одном. Сказала бы за это спасибо этим вашим радужным богам.
По щекам Феллы заходили желваки. Завуч Одонара впервые за невесть сколько дней стала похожей на себя.
— Ты ни нечта не понимаешь, иномирец! — прошипела она, делая шаг к Ковальски. — Ты хочешь, чтобы я объяснила, хорошо, слушай! Три тысячи лет назад я была девушкой, которая грезила войнами и подвигами. Которую отец научил боевой магии и которая после гибели отца сбежала на войну и осмелилась попроситься в свиту Эвитейра Скорого, пятого короля. Пажи Эвитейра погибли в засаде, куда король попал по дороге к Альтау… Я ввязалась в ту драку, и король посчитал, что я достойна такой награды. Так что мне, можно сказать, повезло. И да, я была дурой, но об этом не будем. На Поле Альтау я увидела воина из воинов, героя превыше всех, недостижимый идеал, к которому только можно стремиться. Я и стремилась. Была им одержима, он будто вел меня за собой. Я внушила себе, что остальные мужчины мне не нужны, потому что они не могут даже сравниться с ним. Три тысячи лет я искала его следы, сражалась, истребляла нежить… а потом я решила дать себе отдых и пришла к Магистрам, и меня направили в Одонар. Под начало того, кто для меня был полным ничтожеством. Я презирала его даже за имя — Мечтатель, как далеко это от моего идеала, моего Витязя! А когда этот Мечтатель начал ухаживать за мной — начала презирать его только больше. Сто пятьдесят лет я пыталась в обход присвоить себе кресло директора артефактория, интриговала за плечами директора, которого не ставила ни во грош… Как я отвечала на его ухаживания — ты видел. А потом я вдруг… я не знаю, что случилось, ведь ты влюбился в Лори с первого взгляда? А я презирала сто пятьдесят лет, и у меня уже был мой Витязь. Витязь, понимаешь? Я полюбила Экстера Мечтателя, поэта, который ничего не смыслил в сражениях; я предала память того, кто столько столетий был для меня всем… Как я презирала и ненавидела себя — можешь себе представить. Я выплёскивала эту ненависть на Экстера, которому изо дня в день повторяла, какое он ничтожество, как велик был Витязь, что для меня нет больше никого…
Фелла помолчала, глядя мимо лица Ковальски, туда, где на стене была картина с Солнечным Витязем.
— Но Витязь был далеко, а Экстер — каждый день рядом, и у меня оставалось всё меньше сил, чтобы разрываться между ними. Я решила похоронить свою одержимость, оставить ей только почтение… я решила ответить на чувства Экстера… я решила это в день перед нападением Холдона на артефакторий.
— Чертовски неудачное время, — отметил Ковальски. Фелла перевела на него взгляд, и ее губы опять покривились в улыбке.
— Да, неудачное. Тот, кого я уже предала в своем сердце и тот, кому я столько лет повторяла о своем презрении, — вдруг оказались единым целым. И к кому из них мне теперь идти? К Витязю, которого я уже не люблю? К Экстеру Мечтателю, который никогда не поверит, что я люблю его, я ведь столько лет твердила обратное. Пойти к нему сейчас, признаться — и он будет думать, что я пришла только потому, что мне нужен тот, другой, Ястанир…
Здесь полагался всхлип, но за свои три тысячи лет Фелла основательно подзабыла, как плакать. Поэтому она просто зашипела, как будто прикоснулась к раскаленному металлу, а сразу же после этого плотно сжала губы и уперлась в Макса тяжелым взглядом. Взгляд был не лишен пафоса. «Теперь ты слышал всё, иномирец, — говорили карие глаза Бестии, — так простимся же!»
Теперь уже Макс Ковальски скрестил руки на груди.
— В одном я не ошибся насчет этой страны. Возраст тут значения не имеет, вы ведете себя, как сопливые подростки. Носитесь со своими якобы сложными проблемами, которые на самом деле яйца выеденного не стоят. Мы вернулись всё к тому же. Экстер, или Ястанир, или как его там, любит тебя. Ты любишь его, нет, дослушай до конца. Неужели ты думаешь: ему не наплевать, за что именно? Считаешь, если ты будешь прятаться от него по углам — это будет лучше, чем если ты выложишь ему все начистоту? Что? Он будет сомневаться, какая из его натур тебе нужнее? И сколько просомневается — год, сто лет? Хочешь сказать, ты не сумеешь ему доказать?