Елена Кисель – Артефакторы-3: Немёртвый камень (страница 98)
Колени подломились и, он упал в снег, не успев додумать мысль, и почти сразу понял, что не поднимется больше. Обида, глупая и детская, поднялась где-то внутри груди (даже с девчонками не гулял, всё совершал подвиги и мечтал встретить Даму!), припомнилось лицо какой-то официанточки из России, ее улыбка, а потом стылый холод втиснулся внутрь, и боль там начала отступать.
Сквозь толстую пелену метели и его изнеможения прорвался чей-то голос. Голос был женский, молодой, слегка усталый и немного – насмешливый.
– Пришел, значит. Ну, надо же, какой герой.
Последним усилием он перевернулся на спину и приподнял заиндевевшие ресницы. Холодно больше не было, и метель осталась где-то в стороне, как будто вокруг было «карманное лето». Над ним стояла девушка с приветственной улыбкой, почему-то сразу стало понятно – целестийка, вот только одета она была в контрабандные вещи. Летние.
– Дай им пройти, – звука изнутри не доносилось, но почему-то казалось, что девушка (проводник?) с такой искренней улыбкой и с такими веснушками по всему лицу не может не понять.
– Красивый мальчик, – заметила она, рассматривая его. – Зачем же ты сюда полез один? Меч вот выкинул… а если я сейчас выпущу клыки, превращусь в кого-нибудь – ну, хоть и клыкана и оторву тебе руку или ногу? Как приветствие и на обед.
– Дай им пройти…
– Или ты пошел сюда потому, что там остался кто-то, ради кого ты готов сложить голову? – она подняла подбородок куда-то в неопределенность. – М-м, кажется, что нет. И какая идея может заставить просто выбросить собственную жизнь?
Он уже почти не слушал. Лицо проводника расплывалось перед глазами, строгое и ждущее лицо матери появлялось все чаще и яснее – «Мама, я ухожу» – рябила радуга…
– Ты… их… пропустишь?
– Будь спокоен, – сказала проводник и расцвела в улыбке так, что ему показалось – прямо над ним раскинуло лучи солнце. – Пройдут как миленькие.
– Я... умру.
– Ты уснешь, – поправила проводник и нагнулась над ним, – ты это сегодня заслужил, правда? Долгий сон, чтобы отдохнуть. Ты спи, а я посижу с тобой тут.
Она и правда уселась рядом, прямо в снег, и руку положила ему на лоб. Рука была теплой и какой-то невесомой – проводник…
– Могу даже спеть тебе колыбельную. Моя мама знала их столько… на каждое настроение. А потом я все позабывала – думала, есть какие-то более важные дела. Разве есть что-то важнее хорошей колыбельной, а?
Гиацинт вдруг почувствовал, что тоже может улыбаться, и слегка растянул оттаявшие губы. Веснушчатая девушка над ним продолжала улыбаться в ответ и болтать:
– А тогда все вспомнила. На радугу посмотрела, уже с земли – и вспомнила, вот счастье-то было. И до сих пор не забываю. Могу про леса и моря, а могу на любой цвет радуги. Тебе какой цвет нравится больше всего?
– Голубой, – выдохнул он, вспоминая колокольчики, которые росли в саду родного замка.
– Такой хороший цвет, - обрадовалась проводник. – Здесь, в этом мире, его исказили, но здесь вообще так любят искажать прекрасное, а я-то еще хотела… ну, ладно, это тебе не обязательно слышать, слушай лучше колыбельную:
Она пела негромко и медленно, и ее голос постепенно начал становиться для Гиацинта единственным, что вообще существовало, а то, как он добирался сюда, его цель, его переживания – начали таять в легкой голубой дымке…
Заботливый голос убаюкивал. Гиацинт приоткрыл было глаза в последнем усилии, но лица девушки уже не было над ним, а было прозрачное утреннее небо Целестии с ленивым солнцем и широкой, зовущей радугой, тоже ленивой и неяркой, зато очень родной. Под руками почему-то зашуршала трава, а в лицо подуло душистым ветерком, и в его шелест вплетались доносящиеся откуда-то слова песни, которая звучала все грустнее, протяжнее и тише:
Эти слова, сказанные шепотом, были последним, что Оплот Одонара Гиацинт слышал в жизни.
* * *
Макс проснулся оттого, что сирена интуиции внутри оглушительно, болезненно взвыла. Он не был идиотом, чтобы не доверять своей интуиции: Ковальски подхватился на ноги с оружием и первым делом оглянулся, ища источник тревоги.
Совсем неподалеку мирно спала Дара и похрапывал Кристо. Гиацинта среди спящих не было, скорее всего, еще патрулировал контуры полусферы.
– Я у тебя за спиной, – невежливо прервал его наблюдения женский голос. – Думала оказаться перед лицом, но ты вскакиваешь в совершенно диких направлениях!
Сирена интуиции выдала внутри печальное «у-у-у-у…», после чего перегорела. Макс стиснул пистолет до побеления костяшек, прежде чем обернуться. Узнал голос, хотя мог бы легко и забыть: слышал его недолго и год назад.
Только вот он однажды прострелил обладательнице голоса грудь выстрелом из винтовки.
– Эльза, – он прошептал это скорее для себя, чтобы поверить в собственную галлюцинацию.
– Эльза, – согласилась бывшая атаманша контрабандистов и расцвела в хорошо знакомой ему улыбке. – А что ж сразу не пулю в лоб для проверки – зомби или нет?
Макс с сомнением посмотрел на пистолет, и видение это одобрило:
– Правильно, осторожность – прежде всего. Ты в меня стрельнешь – и я разозлюсь, а кто знает, к чему это приведет: разозлить дамочку, которая вообще-то год как мертвая!
Она слегка затуманилась по этой причине, и Макс сумел выдавить из себя:
– Ты… проводник?
– Ага, – отозвалась Эльза, которая и при жизни не умела долго унывать. – Поводырь и Страж Завесы. Конечно, не одна я, нас тут сотни шатаются по границам Целестии, но этот юноша наткнулся именно на меня, так что вам повезло.
Юноша? Глаза Ковальски обшарили окружающее пространство: Гиацинта не было.