Елена Кисель – Артефакторы-3: Немёртвый камень (страница 97)
– Четыреста лет назад, – подсказала Дара, она-то посещала прошловедение. – Тогда магов остановило то, что на сторону людей вдруг встала Бестия: желающих схватиться с ней даже десять на одну, не нашлось, Малая Кровь по кодексам не получилась, вышла заминка, и Оранжевый Магистр очень быстро помирил вождей. Правда, есть легенда, по которой он их просто споил и заставил подписать нужные бумаги, но ее считают недостоверной
Она немного помолчала, а потом заговорила тихо и, кажется, грустно:
– Войны в Целестии никогда не прекращались. Большие или маленькие. Что-то такое было всегда, это как… какая-то болезнь или зараза. Это как будто внутри каждого и поэтому рано или поздно где-нибудь вспыхнет. Может быть, из-за этого Экстер так… помнишь: «Мы делаем из них убийц…» Он же все это видел: каждого, как они воспитываются, кем становятся, как умирают, все эти войны…
– Так сделал бы что-нибудь.
– Он однажды сделал. Всё, что мог и гораздо больше, чем мог. И вот так это кончилось: все захотели стать воинами. А он очень долго не знал, как это можно исправить, пока не понял, что это
– Тут ее нет, – заметил Кристо и кивнул вовне. Дара слабо усмехнулась.
– Это ты подметил точно. Никого нет – и войны нет тоже…
– Век бы так жил, – хмыкнул Кристо, но хмыкнул совсем без задора, потому что сам в этот момент чувствовал в себе что-то нецелестийское. Или нет – не принадлежащее той Целестии, которую он знал. Почти восемнадцать лет жизни он хотел стычек (да-да, из колыбели!), войнушек, побед и трофеев, а тут, под артефакторным пузырем, который защищал от страшного холода, вдруг захотел просто себе жить. Не один, а… с Мелитой вот, наверное. Пусть были бы рейды за артефактами, это – работа, а вот ни боев, ничего больше – не надо… И тут он понял еще что-то, что как будто знал с самого начала.
– В Целестии вспыхнуло. Уже вспыхнуло. Там война…
– Там война, и мы на нее пока что не успеваем, – спокойно подтвердила Дара.
И еще несколько минут они молчали, как будто стараясь рассмотреть за легкой голубоватой артемагической сферой вход в родную страну.
И ни у него, ни у нее даже не возникло вопроса – идти или нет.
– Кристо, – заговорила наконец Дара. – Я тебе хотела кое-что отдать. На память.
– На какую, к Холдону, память?
– На добрую.
Артефакторы же не прощаются, припомнил Кристо. Но Дара, кажется, и не собиралась прощаться: лицо у нее было спокойное и выражало вопрос. Кристо пожал плечами и кивнул – с него не убудет, он бы и на злую память взял, напарница все-таки…
Какое-то мгновение она стояла напротив него, а потом шагнула вперед и прижалась своими губами к его губам. Очень неумело и чересчур просто, и губы у нее не горели, как у девушек, которых он целовал до этого. Просто были теплыми и, кажется, слегка солоноватыми. Кристо неловко растопырил руки и еще не успел понять, что делать: обнимать? Отвечать? Ну, не отталкивать же? Но Дара сама шагнула назад, отошла дальше, чем была до того. Она озадаченно потрогала губы и тихонько сказала:
– Извини. Больше мне было некому его отдать.
– Ты… в первый раз, что ли? – голос у Кристо охрип, он тоже трогал свои губы, будто не понимая, что такого могло на них остаться. Дара кивнула, будто речь шла о само собой разумеющейся вещи.
– Можешь рассказать Мелите, – добавила она, глядя куда-то мимо него, – потом. Я думаю, она не будет на тебя сердиться.
– А, ну да, – он сам не очень понимал, что говорит, зато отчетливо понимал, что получил что-то невероятно ценное, ценнее, чем Рукоять Клинка Витязя, а достоин этого был даже меньше, чем Рукояти. И он этого где-то внутри начиналась паника. – Я пойду п-проверю контур?
– А я Макса разбужу, – ответила Дара и кивнула на звездное небо. – Уже время.
* * *
Макса сменил Гиацинт. Двух часов не прошло, едва ли миновал даже час, но недобравший норму Ковальски засыпал просто на ходу, так что рыцарь в конце концов подхватился со своего места и заговорщицким шепотом сообщил, что он, кажется, выспался, совершенно нечаянно, так что может и посторожить. Кристо и Дара уже спали, с энтузиазмом, присущим молодости, Кристо еще и аппетитно причмокивал. Макс открыл было рот, чтобы спорить, потом махнул рукой, напомнил:
– Поднимешь через два часа, – и свалился, не доходя до своего места в центре их лагеря.
Ковальски вообще-то не был небрежен: если бы часовой поднял тревогу, Макс взвился бы на ноги в мгновение ока, уже с пистолетом в руках, причем, предохранитель бы снял в прыжке, а левая рука у него была бы выставлена вперед, наподобие щита – если придется драться врукопашную или от чего-то заслоняться. Но покамест сигналов организму не подавалось – и организм жадно восполнял потерю сна.
Гиацинт пошел по контуру – все было спокойно, но он до сих пор вздрагивал при мысли о том, что было бы, если бы Максу вздумалось поставить в дежурство пару.
Тогда ничего бы не вышло.
Оглянувшись на остальных в последний раз и больше не мешкая, он шагнул за пределы действия «карманного лета».
Сфера выпустила его сразу, и тут же на него обрушился холод: после тепла внутри он казался особенно страшным. Вой метели ворвался в уши, закружил, запутал рассудок и помешал сделать еще шаг, силы пришли только после того, как он напомнил себе, что делает.
Нельзя оставлять других без караульного, но ведь иначе не получится вообще ничего.
Куда он шел? К проводникам. Знал он дорогу или нет? Смешно, в Целестии с древних времён признавали настоящим, благородным, только одно направление: вперед, до конца, никуда не сворачивая. Действуя лишь по законам слепой веры и не цепляясь за собственную жизнь. Как видно, нужно родиться в этой стране, чтобы понимать это…
И сейчас он просто шел вперед, а как это направление соотносилось с картой, побережьем или лагерем – это было неважно, главное – не прекращать Пути…
А Макс ведь никогда не согласится на такое. Просто переставлять ноги, не видя конечной цели, просто веря, что она сама найдет тебя – не для этого человека. Он пожертвовал собой тогда, в Одонаре, обрек сам себя на мучительную смерть, но даже это сделал хладнокровно и расчетливо, просчитав каждый шаг Холдона.
Что можно здесь просчитать?
Больше не было белого безмолвия: вокруг что-то выло, шумело и вихрилось, ноги проваливались в снег, который становился то глубже, то мельче. Лица он уже почти не чувствовал, но даже не пытался его растирать: не было смысла.
Макс убил бы его, если бы он только заикнулся… если бы Дара попыталась пойти вместо него, а она ведь может, она такая… Ковальски бы, наверное, опять начал излагать свои взгляды на целестийские кодексы.
Идиотские – вот что он бы первым делом сказал. Но в Первой Сотне не было идиотов. Просто там искренне считали, что радуга на небе – веселит сердца, что песни важнее звона монет, что отвага и вера значат больше, чем все остальное вместе взятое…
И если захочешь пройти – пройдешь.
И хотя кодексы изменились за годы после Альтау, и мать ему говорила уже немного о другом – Гиацинт в это верил, а это значило – ему и идти, тянуть ноги в бессмысленной, изматывающей пытке, пройти еще хоть немного, перебарывать ветер и холод. Это противники, которых нельзя убить. Это битва, которую нельзя выиграть.
Это всё… ничего.
Он споткнулся и чуть не вывихнул лодыжку: провалился в какую-то ямку, которую не заметил, он вообще ничего не замечал из-за кружившейся перед глазами снежной каши. Стиснув зубы, Гиацинт выдернул ногу из ямки, боль на фоне всего остального была почти незаметной, но все-таки как-то мешала идти. Хорошо. Всё кончится быстрее.
Пальцы ощупали меч на бедре. Нужно было его оставить, самому ведь не пригодится, а Макс спрашивал, есть ли меч. Тут мешает только. Гиацинт попытался отстегнуть ножны, но рукавицы были слишком толстыми, а снимать он их не решился. Тогда он просто обнажил клинок и бросил в снег, не прекращая идти.
Благородный рыцарь никогда не должен расставаться с оружием… Некстати вспомнилось лицо той, которую он старался себе не представлять: матушки. И вот и слезы, конечно, режут глаза, потому что замерзают сразу же. Не то оружие, мама. И смерть не та, о которой ты могла бы сказать: достойная. Сообщили ли тебе о бегстве твоего сына из Целестии? Наверняка? Посчитала ли ты своего сына предателем и трусом? Может быть. Останутся ли в живых эти трое, которые могут тебе всё рассказать?
Страшна неизвестность. Гиацинт в нее и шел, с трудом волоча ноги: ночь Антарктиды убивает быстро, а это была метельная ночь, а он все-таки был из Целестии, где зима не длится больше недели. Он шел, шипя, прикусывая почерневшие губы, с мальчишеским своим (или тинторельским?) упорством и повторял про себя сначала где-то там, за мыслями, а потом все яснее и яснее: «Не пожалеть, не пожалеть, не пожалеть…»
Но жалеть было не о чем, потому что все в жизни чего-то хотят. Мать желала бессмертной славы для смертного сына, сам сын понял, что желает просто наслаждаться жизнью, а судьба, которой, как известно, нет, хотела что-то свое. А потому…