Елена Кисель – Артефакторы-3: Немёртвый камень (страница 52)
Следующий коридор был жуток: весь в отблесках пламени, стены ощетинились зазубренными ножами, мечами, серпами – кровавая память… Здесь звенели крики и проклятия, хрипели чьи-то надорванные голоса, и пахло густой, телесной гарью – от пепелищ деревень и погребальных костров.
Бестия и Экстер стиснули пальцы одновременно, глядя друг на друга. Это был
Голос Экстера был надтреснутым и торопливым, когда он продолжил:
– Мой наставник многое недоговаривал, Фелла. Мне ясно только, что из-за Одонара, то есть из-за Малой Комнаты однажды была война…
Бестия вопросительно повернула голову к страшной двери с черными цветами, но Экстер покачал головой.
– Раньше. Настолько раньше, что о ней не сохранилось письменных свидетельств, а мой наставник не желал… или не мог о ней рассказывать. Это горькая и страшная память, Фелла…
– Хуже, чем здесь?
Воинственные крики начинали глохнуть. Коридор начал словно бы понижаться, пламя больше не обжигало кожу… и надвигались сумерки. Нет – просто все стало серым. Потрескавшийся камень стен – простой холодный базальт, на полу проросли и тут же умерли какие-то цветы. Мечтатель тронул ее за плечо.
– Вверху, Фелла.
Над головой было, кажется, небо. Опять – почти такое же, какое было всегда в Целестии, обычное, звездное.
И его широкой дугой пересекала льдисто-серая радуга.
Дверь была только одна, напоминающая вход в гробницу. Это и была гробница – мертвая память целых поколений. Ладонь Экстера похолодела, едва он коснулся этой двери, и тоже стала похожей на базальт.
– Здесь «пожалуйста» не работает? – пробормотала Бестия. Она вдруг поняла, что здесь, именно здесь – она сильнее Мечтателя. И поняла, зачем они в этом месте.
Потому что не должно быть мертвой памяти. Потому что единожды забытое умеет иногда воскресать.
– Идем, – решила она за них двоих, открывая дверь вполне в своем духе – пинком ноги.
Перед глазами запестрела радуга – яркая, переливчатая, юная. Ястейна – первая радуга дня. Память перестала быть мертвой, пробудилась, как только за дверь шагнули двое живых, жадно хлынула в вены, стала своей.
Это была память Первой Сотни – Магов Золотого Века. Бежавших из миров, которые перестали быть единым целым, послушным воле Творца. Из распадающихся на отражения миров, где маги и люди начали обращаться к знаниям, где прорицания начали впихивать в пухлые тома книг, а магию – исследовать и препарировать, возводя к чистому знанию. И всё меньше значили чувства, а мудрецов всё больше занимали отвлечённые умствования и поиск сути вещей.
Там, откуда они ушли, с каждым годом всё меньше умели просто жить. Радоваться рассветам. Слагать песни под журчание ручейка. Целоваться под сенью листьев. Получать удовольствие от того, что у тебя есть.
А они всё это умели и были переполнены жалостью к остальным, и их магия была – светом. Но они сознавали, что не смогут ни остановить распад миров, ни удержать людей от войн, ни просветлить сердца.
Потому они решили уйти. Но даже исходом своим совершили благодеяние.
Потому что сперва Первая Сотня со своими последователями явилась в уже отделившийся мир – окунувшийся в хаос и кровавое безумие. Причиной этого было нечто, скрывающееся в небольшой комнате – запертой и зачарованной так, что никто не мог в неё войти. Что скрывалось там? Нечто, что называли Колыбелью Магией и Сутью Вещей, то, чему приносили кровавые жертвы, то, что звало и обещало невероятную мощь любому, кто сумеет с ним совладать.
Но маги Первой Сотни не желали этой мощи. Они не могли ни войти в Малую Комнату, ни уничтожить её. И они забрали её из мира – убрали причину войн.
Забрали вместе с обширной страной, превратившейся в чёрную пустошь. Забрали и отгородили от мира… нет, от миров. Тем самым спасая мир… миры.
Забрали и заперли в долине, которую назвали Беспокойной.
А потом они принялись строить свой мир – наполняя изуродованную землю светлой магией чистых сердец. Легла Занавесь, ограждая страну от мира, в котором она находится, делая ее невидимой, неощутимой, заставляя Солнце давать тепло почти круглый год. Вечная Радуга явилась в небесах – и страну назвали Эммертион-Цел-Элестиа, Кочующей Страной Радуги, ибо Первая Сотня решила, что их страна будет путешествовать по мирам.
Потом появился Кордон – бесконечные двери, позволяющие выходить в разные точки мира, где обитает Кочующая Страна Радуги теперь. И явились проводники, Сомневающиеся, Стражи Занавеси – на тот случай, если не станет Кордона и его дверей, но кому-то все же нужно будет пройти в страну или из страны…
Магии было так много, что остатки ее хлынули в реку, обратив ее в вечный радужный поток с карамельным вкусом. А на иссушённой почве вновь прорастали цветы, и птицы вновь запели, и пришли люди – не только последователи Первой Сотни, но все, кто хотел просто и радостно жить.
Фелла видела их, вернее, помнила – совсем не тех, каких изображали в величественных легендах. Эти Светлоликие были юношами и девушками, отчаянно хохочущими над шутками, справляющими свадьбы, от которых дрожали небеса, танцующими, возящимися с детишками в пыли до умопомрачения. Верными, веселыми, честными, чем-то смутно похожими на Гиацинта, но без его тинторельского пафоса. Они ходили, если нужно, в драных рубашках или босиком. Они приходили в восторг от розыгрышей и пели по вечерам сильными теплыми голосами – своим детям. Они и сами были детьми – маги, которым стукнуло несколько тысячелетий, а они просто не умели стареть.
«Ну, конечно, – подумала Фелла. – Целестию создали
Они были беспечны – в силу своей вечной юности – и это их подвело.
Они не сразу вспомнили о людях, ранее обитавших на куске суши, который называли ещё Сиалострой – Разделённой. Потомки тех, кто помнил прежнюю Сиалостру, до вмешательства Первой Сотни, понемногу образумились, включились в постройку деревень, добычу самоцветов, а то и просто принялись пахать и сеять…
Но не все.
Были те, кто веками бродил вокруг Беспокойной Долины, сбивались в своры и отряды, совершали жертвоприношения и обряды – и магия, которой они владели, начала странно изменяться, сперва она была обращена только на вещи, потом начала видоизменять самих магов и людей. Не-живая магия – ибо с её помощью они могли лишь убивать, а создавать они постепенно вовсе разучились. И жизнь их теперь была – не-жизнь, в вечном тоскливом стремлении к Малой комнате, в вечных блужданиях в Беспокойной Долине… И в вечном желании пищи – а поглощали они как собственных сородичей, так и тех, кто жил и дышал в полную силу.
Так появилась первая нежить.
Они – живые с виду, но с неживой, искажённой магией – хоронились по лесам и болотам, образовывали свои кланы, размножались с такой быстротой, что истребить их полностью попросту не удавалось. Нет, они не могли противопоставить ничего тем, кто наполнен жизнью, как светом.
Но Светлоликим претило убивать – и они настойчиво пытались вернуть, исцелить, поделиться светом и живой магией…
И не заметили ещё и раскол в своих рядах.
Фелла и Экстер так и не узнали имени отступника, будто имя, как и он сам, были вытравлены даже из здешней, мертвой памяти. И пришлось собраться, чтобы понять: сначала это не было даже предательством. Просто излишнее любопытство. Просто желание понять мир, суть вещей, глубже. Он набирал учеников, обучал их тайнам магии, вместе с ними исследовал драконов, нежить, вещи…
Когда остальные спросили себя: «Зачем?», – было поздно.
Он рвался к Малой Комнате.
Утверждал, что за ее порогом – совершенство, которое может сделать совершенным и мир. Не хотел слушать о том, что нет совершенства и нет совершенных миров, потому что мир – множество маленьких вселенных, имя которым – человек. Его речи были слишком поспешными, и он был слишком непохож на себя, чтобы ему можно было поверить хоть на секунду.
Фелла и Экстер, руки которых давно сплелись, видели, вернее, вспоминали, стоящих на поляне посреди золотых ирисов магов – явно оторванных от полевых работ или плясок, раскрасневшихся и в рабочей одежде. Перед ними маячила зыбкая, серая фигура полустертого воспоминания – без лица. Это было немое и непродолжительное противостояние – что может сделать один против многих, пусть даже любого из них он мог бы одолеть легко?
Отступник ушел, но не оставил мечту получить Малую Комнату. Недалеко от Драконьих Нор он выбрал место, где произвел над собой и своими учениками магический обряд.
Бестия все же вздрогнула – не сдержалась. Знак был тот же, что когда-то нарисовал на листке бумаги Кристо, и тот, что был изображен на Холдоновом щите, но здесь этот знак был больше, и каждая его линия была выведена живыми существами – людьми, или нежитью, или драконами. Над ними парили зачарованные предметы, оружие, таинственные книги – то, что должно было дать просто одаренным магам силы, превыше сил Первой Сотни.