Елена Кисель – Артефакторы-3: Немёртвый камень (страница 53)
Отступник провел обряд, который преобразил его самого и его последователей. Влил в них силу вещей, и силу нежити, и силы драконов.
Там, в сером мареве, взметнулись, выламываясь из кокона, черные с серебром крылья. Мелькнули янтарные глаза…
И знака не стало – только черный след да серая радуга в небесах.
А потом разломилась земля, и явились они.
На Бестию вместе с памятью обрушилось и понимание, когда она увидела, как шагают по умирающей за ними траве воины, закованные в инеистую драконью чешую с головы до пят. И лица – неразличимые, схожие лица, на каждом одно и то же бессмысленное выражение, одна и та же печать вещи.
– Лютые Рати…
Древняя-древняя быль ожила, и всё, о чем пела мать, рассказывали шепталы и баечники – воскресло в памяти одновременно. Древний страх, который таился в самых закутках сердца, поднялся волной, грозясь захлестнуть.
Воины, которые были порождены смесью магии, артемагии и крови нежити, шли по Целестии, отравляя ее. Они начали убивать с первой секунды, как очнулись – потому что не были живы в полном смысле этого слова, не помнили, что такое жизнь… Сколько их было? Наверное, не менее тысячи – и перед ними по земле ложилась трупная, серая завеса, клубилось болотное марево, яд не-жизни, убивавший живое при сопротивлении…
И их предводитель – былой Светлоликий, а ныне Морозящий Дракон – был страшнее всех и в небе, и на земле.
Черно-серебристые крылья рассекли, изрезали небо и бесцветную радугу. Сыпались в траву мертвые головки золотых ирисов. Птичье пение словно застывало в воздухе; кричали дети, глядя на застывающие лица матерей, ломались клинки, рушился весь старательно построенный на мир – так страшно и неправильно, что хотелось куда-то бежать, спасти, предостеречь.
Вернуть время вспять…
И стало ясно, почему Светлоликие так настойчиво пытались убить эту память.
Калейдоскоп разоренных и опоганенных деревень, изуродованной природы становился все страшнее; Фелла услышала, как задохнулся Экстер, и поняла, что пора уходить; но еще раньше, чем она это подумала, захлопнулась тяжелая базальтовая дверь и отгородила их от ужаса.
Не захлопнулась. Ее захлопнули.
– Здравствуй, Эустенар, – тихо проговорил чей-то голос.
Женщина выглядела неопрятно, будто еще минуту назад возилась в хлеву или убиралась дома. По одному этому в ней можно было опознать одну из Первой Сотни. Черные тяжелые волосы были небрежно подвязаны цветастым платком, рукава кофты засучены, одежда несколько мешковата – но женщину это не портило. «Красивая», – с неохотой признала про себя Бестия, в то время как Мечтатель просто наклонил голову в церемониальном поклоне и произнес коротко:
– Айдонатр. Ты – лишь память?
– Образ памяти, – согласилась женщина, – твоей и моей. Собранный из частиц силой моего артефакта.
Она наклонила голову, изучила лицо Экстера и вынесла вердикт:
– Ты похудел. И побледнел. Неужели некому у вас печь пироги со сливками и медом?
Нелепость этого заявления просто не могла не вернуть Фелле дар речи:
– Айдонатр?! Это – твой наставник?
– Правда, пироги бы тут ничего не решили, – с недовольным видом заключила одна из Первой Сотни. – Тебе бы мяса побольше и вина… И сколько раз говорила – прекрати заглядываться по ночам на звезды или вирши сочинять, или чем ты там еще занят! Ночь – время для сна, а ты…
– Она? Твой наставник?!
– Гм! А ты все так же не улыбаешься? Дева, а ну-ка, посторонись, –Айдонатр ловко оттерла в сторону Бестию, схватила Экстера за плечи слегка загрубелой рукой и подтянула ближе. – Ох, свете утренний, да ты просто упырь! Только не говори, что еще и страдаешь от неразделенной любви…
– Как раз нет, – отчеканила Бестия с самым воинственным видом. Когда ей что-то не нравилось – она именно такой вид и принимала, а к наставнице Мечтателя она ощутила антипатию с первой секунды, как ее увидела.
Зеленые глаза смешливо прищурились – Айдонатр наконец обратила внимание на Бестию. Секунду рассматривала ее с довольно критичным выражением. Потом вздохнула.
– И вкуса у тебя с годами не прибавилось, Эустенар. Впрочем, как и ума: сколько ты намеревался там оставаться? Той боли нет конца, и ни одно живое существо не способно вместить ее. Потому мы и заперли её здесь.
Она погрустрела, и загорелое лицо чуть утратило свой здоровый, совсем не призрачный румянец.
– Там, – она кивнула на дверь, – искалеченная Сиалостра… Или как вы зовёте её ныне? Язык изменился за века.
Она помолчала, будто давая им возможность: спрашивать или нет? Бестия снова решилась первой:
– Что было дальше?
– Мы спохватились быстро, но они уже успели многое… – губы Айдонатр искривила застарелая боль. – Они были страшны в бою – и они не умирали до конца, просто утекали с поля боя, становились странными, туманными тварями, собирались потом в низинах и падях, поднимали головы через годы… Мы так и не поняли, что заставляет их подниматься после смерти и стремиться вперед, они словно сами не понимали, что мертвы. А тот… кто был нашим братом, а стал их предводителем… Мы пытались сразиться с ним, однако он был хитёр настолько, что никогда не сражался сам.
– Морозящий Дракон? Шеайнерес?
– После его так назвали в легендах, – презрительно отозвалась Айдонатр, – а мы его звали «хмырь летучий», не до красивых имен было. Ни разу не довелось с ним встретиться, а то бы… – она потерла крепкие кулаки. – Мы сделали, что могли. Братья… сёстры… стали светом ради того, чтобы лишить тех плоти всех до единого. Мы заточили их под землю, в колодцы, привязали их к ним, чтобы они не смогли их покинуть.
– Смертоносцы? – переспросила Фелла недоверчиво. – Они – Лютые Рати? Вернее, не сами Рати, но… их сущности? Та их часть, которую нельзя было истребить?
И тут же, как мостик, связующее звено между прошлым и настоящим мелькнул в памяти тот самый знак – Кристо говорил, смертоносцы его вывели в воздухе, когда назвали сестрой Гидру Гекаты – ту самую, которая помогла возрождению Холдона, Сына Дракона…
– Что же сталось с предводителем Ратей? – словно прочитал ее мысли Экстер.
– Пропал. Мой муж… и наши дети… и многие из братьев и сестёр заплатили своим уходом за то, чтобы лишить его силы, но на пооле боя мы не обнаружили тела… и заточить его не смогли, – Айдонатр говорила неторопливо, устало. – И потом опять настал мир – в котором оставшиеся из нас всё равно не могли жить, потому что видели… то что видели. Последние силы мы отдали на то, чтобы сделать Целестию прежней и убить в себе и уцелевших жителях память, которая мешала существовать. Потом мои братья и сестры простились со мной – и ушли в свет… Нас осталось двое – одна, та, что любила танцы среди цветов…
– Лорелея? Да?
– Язык изменился, – повторила Айдонатр задумчиво. – Та… хотела юности, и вечной весны. И любви, с которой была единым целым. Она не участвовала в битве с… теми. Говорила, что ей нет дела ни до каких битв, что важна лишь любовь… Я предупреждала её, что мы все связаны с этим миром, что в него каждый из нас вложил часть себя. Но она смеялась, танцуя. А когда последние из наших стали светом – их нерастраченные силы частично хлынули в неё… и магия её стала застывать и мертветь, и танцы и птичье пение перестали радовать…
Она помолчала и кивнула Экстеру, как бы говоря: ну, а дальше ты, наверное, не хуже меня знаешь. Мы же с тобой поднимали эту тему, да?
Мечтатель чуть опустил подбородок, безмолвно отвечая: да, говорили. Бестия покосилась было на него, но обращалась всё равно к Айдонатр.
– Почему остались вы?
– По своей воле, – та упрямо усмехнулась. – Мне не казалось, что оставлять Малую Комнату без присмотра – хорошая идея. Я стала её ключником – не могущим войти, ибо она меня не впускала… Но знающим – как войти. И хранящим это знание. Я отказалась от части силы и света тех моих братьев, что ушли – опасаясь стать как та, вторая. И всё равно я всегда была далека от битв. Так что я могла лишь хранить. Однако когда я услышала, что Дракон подох, чтобы вернуться в облике своих сыновей – сперва не поверила, а потом решила, если нужно, принять последний бой.
– Сыновей? – переспросила Бестия. Голос подрагивал. – Но Холдон был единственным…
– Мне удалось узнать, что Дракон надеялся на многих детей, но только Холдон родился в человеческом обличии. Прочие… не смогла узнать, что с ними сталось, может быть, были мертворожденными, кто их знает. Видно, как раз на Холдона старый хмырь возлагал надежды, что тот поднимет Лютые Рати из колодцев вновь.
Перед глазами Бестии вновь мелькнул щит старого врага, и она проговорила глухо:
– Но он не стал.
– Он не стал, – подтвердил тихо Экстер, – слишком был уверен в собственном пути. Был слишком самостоятелен… или же понимал, что Лютые Рати не будут его послушным орудием. Потому он сотворил своё. Арктурос.
Айдонатр, глядя на него, одобрительно кивала.
– Правильно. Правильно. Он создал своё учение о власти и силе вещей… И о том, что бессмертия нет. Он набрал своих сторонников. Ты остановил его, Эустенар. Дважды. Хорошо было сделано, особенно во второй раз.
Она подмигнула Экстеру, и Фелла негодующе засопела. Хотя и понимала, что ревновать к памяти глупо. Но разве к ней не ревнуют с мрачной регулярностью?