Елена Кисель – Артефакторы-3: Немёртвый камень (страница 115)
– Ушел и не вернется…
Как укор. Как приговор. Как казнь – все вместе. И жилы хрусталя отвоевывают все больше места на ее лице, подбираются к глазам и губам – ничего больше живого уже не осталось, только губы, чтобы шептать и глаза, чтобы плакать. И он не может отвернуться.
Дзон. Дзон. Дзон.
– Ушел и не вернется…
Он прижался к барьеру щекой, будто магический холод мог хоть что-то облегчить. Запоздало пришло осознание того, что он тут уже какое-то время… а там, вроде бы, бой. И, может быть, ему нужно торопиться туда, чтобы помочь… тем, кому можно помочь.
– Глупости, Лори, – губы будто спеклись и почти не шевелились. – Я не уйду. Я уже не уйду теперь…
Пусть даже осталось немного. Бросить ее второй раз, оставить одну, пусть даже в смерти – нет, хоть бы и Целестия переворачивалась кверху ногами.
Изморозь хрусталя коснулась глаз и губ богини, стремительно поползла дальше, как бы стремясь закончить все поскорее, не оставить ему даже тени надежды, забирая то малое, что еще было, и теперь он уже с жадностью ловил звук ее голоса, зная, что еще несколько секунд – и она замолчит насовсем.
– Ушел и не вернется…
Глаза Лори тоже начали подергиваться хрустальной дымкой и выцветать, но перед тем, как застынуть окончательно, они обратились от окна к дверному проему, туда, где стоял Макс, как будто в самую последнюю секунду она услышала его или почувствовала, что он рядом. Но губы прошептали все то же:
– Ушел и не верн… – и застыли, не договорив. Из глаза немыслимой красоты хрустальной статуи вытекла и поползла по щеке последняя слеза – живая капля на неживом, холодном камне, капля, которая тоже должна превратиться в камень, упасть и звякнуть о десяток других хрустальных осколков.
Прижавшийся к барьеру, окаменевший во плоти Макс Ковальски зачарованно наблюдал за путем маленькой капельки по гладкой, холодной щеке того, что было когда-то его Лорелеей. Он уже знал, что оставить её ещё раз и уйти не сможет – уже никогда не сможет больше, потому что он же обещал ей, что ни за что больше не уйдет, и значит…
Холод пополз по пальцам, подбираясь к сердцу. Так, будто «ледяной нарцисс» всё еще действовал, нет – будто он делил с ней сейчас этот хрусталь, обращался в камень, сливаясь с плотью артефактория, на которой стоял…
Сухая, колющая боль приходила волнами и стискивала горло, и облегчения не было. Ни в жизненном девизе, потому что у него не вызывала ни малейшей радости мысль о том, что он жив. Ни тем более, в слезах: они не желали приходить и облегчать эту боль. Кто там сказал, что его сердце еще холоднее хрусталя? Если бы слёзы были – они всё равно бы звенели, как эти… как эта.
Крошечная капля сорвалась со щеки статуи и полетела вниз на пол, к блестящим осколкам, которые его покрывали. Она упала, но звука столкновения с полом, тихого звона падения не было. Макс не слышал его даже в абсолютной тишине, в которой не было и стука его собственного сердца.
Капля упала, но не разбилась, а почему-то растеклась. Глупым мокрым пятнышком, которое остается от дождя или от упавшей с лепестка капли воды. Или от человеческой обыкновенной слезы, которая только что упала на пол.
Хрустальные губы статуи разомкнулись, и с них слетело единственное слово, неуверенное и тихое, сказанное на вдохе:
– Макс?
И одно это слово как будто дало жизнь губам: они стали алыми и человеческими. Невиданная оттепель поползла по лицу Лорелеи, преображая щеки, возвращая жизнь в глаза и поднимаясь выше, к просвечивающим волосам. Хрусталь налился золотом, волосы богини разметались в воздухе – и вдруг полыхнули ярко-золотой вспышкой, во все стороны полетела хрустальная крошка, а Лори, сама Лори, сделала шаг вперед – и прозрачную стену между ней и Максом просто развеяло пылью, снесло в сторону, будто никакой преграды между ними никогда и не существовало…
Ковальски не успел осознать. Мозг не понимал и отказывался принимать происходившее, сердце кололо, все внутри так и твердило: «Конец!» – а сам он уже обнимал ее, чувствовал под пальцами волосы, такие же мягкие и текучие, как та прядь, которую он еще не успел выложить из кармана, слышал свой собственный задыхающийся шепот: «Я пришел и никогда больше не уйду, ты слышишь?» – и не мог поверить, что это говорит он… Проклятый внутренний голос твердил, что он сошел с ума от горя, пришлось его заткнуть. Сейчас было важно одно: целовать ее и знать, что у нее горячие губы, что слезы у нее соленые, каждую секунду доказывать ей и самому себе, что это не сон, сном был его уход отсюда…
Пол под ногами вздрогнул, качнулся – и Макс окончательно понял: явь. В одну секунду он вспомнил, зачем они так спешили, где остальные и что может случиться с ними, а заодно со всей страной. Еще грохот и взвизги, наверняка Гробовщик привел в артефакторий целую толпу нежити, мимо нее так просто не пройти, да и у остальных дела наверняка не радужные. Что делать-то?
– Ты пришел, – выдохнула Лори, она перестала обнимать его, но теперь держала за руки, на лице – смесь чувств, в которых Макс даже не пытался разобраться.– Ты вернулся в последний час для старого мира, – голос ее перешел в приглушенный шепот. – Рати холода у ограды, и радуга стала серой… Солнечный Витязь при смерти, и девочка-ключница уже на пороге Комнаты. Она шагнет туда, и всё закончится…
Пол под ногами дрогнул еще раз, и это вывело Макса из оцепенения, в которое он впал, когда услышал такие вещи. В том, что Лори не лгала, сомнений не было: чувствительность у нее была выше, чем у других.
– Пока ничего не закончилось, – прошептал он, высвободил одну руку, но крепче сжал другую. – Бежим отсюда!
Башня раскачивалась взад-вперед, будто артефакторий решил покивать головой. Там и сям пылали пожары, валялись покусанные и разодранные вещи учеников, книги, учебные артефакты… Макс и Лори бежали почти наравне, она следовала за ним беспрекословно, старалась только держаться ближе и не отпускать руку. На нежить они наскочили почти сразу, но арахнеки первыми шарахнулись при виде Лори. За ними – все остальные.
Настойчиво стучащий в висках вопрос «Что же делать?» – вдруг получил ответ. Не ответ – но осознание, будто Макс мог читать в душе Лори, будто делил с ней это понимание:
– Нам не пройти в Малую Комнату, – повторил он, и Лори кивнула, будто услышала то, что хотела сказать сама. – И девочка… она не подведёт. Значит, нужно спешить к Экстеру и его ратям. Попытаемся успеть.
Лори не отвечала. Ее лицо было перекошено ужасом, смотрела она куда-то вправо и вниз. Макс последовал за ее взглядом: на полу лежала раскрытая Книга Пророчеств. По страницам вязко текли кровавые буквы: «…средь черных ирисов закатится солнце, и паж последует за закатом… И оставивший клинок примет бой, но сгинет от предательства, и камнем станет плоть той, кто достойней всех…»
От пинка Макса Предсказальница неожиданно легко подскочила в воздух и влетела в кучу горящего хлама – произведение вулкашек. Полежала там секунду-другую, а потом занялась ярким оранжевым пламенем, скрючилась всеми листами, будто придавленное насекомое засучило лапками.
– Хватит с нас пророчеств и правил, – прошептал Ковальски, в глазах у него отражались два маленьких костра. – Для них мы слишком живые. Лори…
– Ты хочешь помочь Витязю… идти туда, – поняла она сразу же, – нет, не ты, мы, мы ведь теперь не расстанемся? Я с тобой, Макс, но я никому не могу помочь, я ведь не могу ей управлять, моя сила слепа!
Она вскинула руки в жесте отчаяния – и магия расцветила ладони под стать волосам. Макс бережно перехватил ее запястья, потом соединил свои пальцы и её, переплёл их вместе.
Внутри тихо-тихо, как из тлеющих углей, разгоралось пламя – не обжигающее, но согревающее. Блики, алые и золотые, танцевали вокруг них, и каменный коридор дрожал и расплывался, будто они стремительно кружились… вальсируя, как тогда, на арене. И казалось, просто было – шагнуть, и успеть, и сделать что угодно – так же просто, как отдать ей свою спокойную решимость: единым толчком, от сердца к сердцу. Так же просто, как стоять в разливающемся, поглощавшем всё водовороте магии – как в золотистом пламени, и впервые осознавать себя целым, единым, настоящим…
– Можешь совсем закрыть глаза, если хочешь. Я смотрю за нас двоих.
Глава 26. Любить настолько
Новая ключница отправилась к Одонару, и войско сомкнулось за ней и почти тут же забыло о ее существовании. Витязь все так же истекал кровью. С площадки между двух войск долетел очередной издевательский вопль Морозящего Дракона:
– Может статься, вы решили сдаться на милость победителя?
Нужно было хоть что-то делать.
Медленно, будто сама себе не могла поверить, Фелла убрала руку, поддерживающую голову Экстера, распрямилась, будто на плечи давила непосильная тяжесть. Все было в дымке, пелене непривычных слез, и собственные окровавленные ладони казались ей красными пятнами, лица размывались и были нереальны…