Елена Кисель – Артефакторы-3: Немёртвый камень (страница 117)
Ирис. Черные ирисы. Губы Экстера тоже поблекли, лицо, кажется, светилось в наступавшей ночи, но это был не свет Витязя, а кладбищенская смертельная бледность. Грудь приподнялась во вдохе и замерла, будто в нерешительности. Фелла наклонилась к его губам, чтобы, если нужно, отдать свое дыхание, но с губ Мечтателя уже сорвалось тихое, умоляющее:
– Не оставляй… – с последним выдохом.
Силуэт в белой рубахе так странно смотрится посреди черных ирисов. Он никогда не носил белого, предпочитал темные, но насыщенные цвета. Волосы, вьющиеся, русые, не развевает ветром, потому что нет ветра. Красное закатное солнце разукрасило небо за его спиной – от коралла и рубина до янтаря и бирюзы, и он смотрит в этот закат так, будто это кровавое солнце – самое прекрасное, что ему приходилось видеть…
Фелла сморгнула, и видение пропало. Она смотрела на бледное, спокойное лицо Экстера, в его открытые остановившиеся глаза, казавшиеся теперь неправдоподобно огромными. В ушах отдавался его виноватый голос:
– Они так долго ждали, Фелла… так долго ждали.
Глаза Экстера были зеркалом в иной мир, где посреди черного поля ирисов стояла фигура юноши в белой рубахе, с растрепанными волосами.
А из черных ирисов, одобрительно качая головами, к нему подходили фигуры. Царственные фигуры, и Фелла знала этих магов, всех до одного, а особенно невысокого, полного Нифазиата, в свите которого состояла…
За семью королями стояли остальные, погибшие на Альтау, когда они успели встать с этого поля? Они хранили молчание, но видно было, что ждали они действительно долго, что им уже невмоготу…
И что для полного счета им нужно, чтобы юноша с растрепанными русыми волосами стал одной из теней прошлого.
– Экстер!
Он не слышал. Качались черные ирисы, агонизировало в закате солнце. Она рванулась к нему, потянулась изо всех сил, но под ногами разверзлась пропасть, как разрыв между прошлым и настоящим – бездонная и непроходимая, и Фелла Бестия беспомощно заметалась по ее краю, наблюдая, как на другом берегу семь королей что-то говорят Экстеру, нет, Ястаниру, а он прислушивается и, кажется, готовится идти с ними…
Она захлебнулась криком, надорвала горло до боли в груди, но он даже не обернулся. Потому что я из настоящего, – подсказало что-то. А они тянут его в прошлое, в небытие, в вечный день Альтау…Но ведь Лорелея подняла своего любимого из смерти, не побоялась собственного прошлого, стала прежней ради него, и неужели я не сделаю того же?
Я сделаю больше!
– Милый, – позвала она шепотом, и это он услышал, обернулся. Застыл в недоумении – потому что на другом берегу пропасти стояла девушка в голубом платье и с длинными светлыми косами, протягивала к нему руку и улыбалась сквозь слезы.
Откуда приходили слова? Почему связывались в напевные строки? Она вдруг вспомнила, что до Альтау сочиняла стихи, только не записывала их, считая признаком слабости. Но теперь она не сочиняла – просто говорила, а стихи вязали между ними нерушимую цепь, будто она взяла его строки, его слова – и заговорила ими. Будто обрела иной голос, которым можно было до него докричаться.
Тихий напев будто соединял два берега, семь королей что-то пытались сказать, но юноша уже обернулся к ней, шагнул – и в тот же миг его волосы растрепал откуда-то налетевший ветер.
Он узнал ее, улыбка недоверчивой вспышкой озарила лицо – и он тоже протянул руку, и в ту же секунду над пропастью, свиваясь, пролегла тонкая золотая цепочка, а за ней соткался мост – из мелодии ее песни, и ее слез, и всего настоящего, что было между ними. Угрожающе качнулись за спиной юноши черные ирисы. Руки королей опустились на его плечи, а он рвался из этих рук на другой берег, к ней…
Фелла шептала лихорадочно, слезы падали на мертвое лицо Экстера Мечтателя, но перед ней сейчас было другое лицо – юноши, который отчаянно вырывался из лап своего прошлого, а оно тянуло его прочь от спасительного моста. И она уже знала, что удержит его, потому что она – здесь, она – с ним, по любую сторону Радуги.
Девушка с длинными косами шагнула на мост над пропастью, и семь королей испугались, разомкнули руки. Трусливо начали исчезать рати за их плечами – уходя в вечность сами по себе.
Юноша стоял на мосту напротив нее, ветер трепал его стремительно седеющие волосы.
Он улыбался открыто, широко и радостно, и она вдруг вспомнила, что видела эту улыбку еще до Альтау, на каком-то празднике и влюбилась в нее уже тогда, поэтому и не узнала Ястанира за все годы, что пробыла в артефактории: он ведь не улыбался. Закат за его спиной прекратился, и произошло невероятное, никем в мире не описанное явление: солнце начало подниматься обратно в небо, занималась заря рассвета.
И ирисы были теперь не черными, а белыми, но в рассветных красках казались кипучего алого цвета.
На плетеном золотом мосту над пропастью они стояли в одиночестве: ни на одном из берегов не было больше ни души.
– А где все? – спросила Фелла, оглядываясь.
– Ушли в прошлое навеки.
– Ты не уйдешь?
– Кажется, для этого я еще слишком молод, Фелла…
Его глаза были голубыми и замечательно живыми, и теплыми, как и улыбка. Лицо всё еще белело на фоне травы, но с улыбкой эта бледность уже не пугала.
И солнце почему-то переместилось: теперь оно оказалось за спиной у Феллы и как будто спустилось на землю.
Бестия недоуменно взглянула на собственную кольчугу, но решила отбросить это как несущественное.
– Экстер, – она приподняла его голову. – Ты…ты…
– Со мной все хорошо, Фелла. Пустячное ранение для мага, – услышав это, она всхлипнула так, что артефакторы, которые следили за битвой, обернулись с встревоженными лицами. – Прошлое стало прошлым. Теперь нужно тревожиться только о будущем.
Взгляд Мечтателя был устремлен туда, где за будущее дралось настоящее.
* * *
Минута. Ну, или, может, чуть больше. Он не считал времени, и наносимых ударов он тоже не считал, потому что чувствовал себя солнечным зайчиком, прыгающим в высокой весенней траве наперегонки с лягушками. И меч ничего не весил. И щит откуда-то взялся, и рука как будто сама направляла его под удар Ратника. Такие глупые, нелепые, предсказуемые удары, такие неуклюжие замахи, такие неживые попытки достать его смертоносной магией – просто хотелось смеяться…
Он и смеялся. Но что-то в нем, видимо, еще отсчитывало время, потому что, когда первый ратник распластался у его ног, он знал – прошла где-то минута с начала боя.
Солнечный зайчик торжественно уложил первую жабу.
Кристо Светлячок усмехнулся своей шутке и повторил, адресуясь Морозящему Дракону.
– Тебе трындец, ты же об этом помнишь?
Дракон смешно задергал щеками, и вперед шагнул еще один ратник.
С этим вышло короче – секунд за сорок.
– Одонар!
Никто из них сегодня не пройдет. И никогда не пройдет. Потому что там, за его спиной…
– Одонар!
Третьему повезло и того меньше – полминутки не протянул. Четвертый по сравнению с остальными оказался просто рекордсменом со своими двумя минутами.
А он смеялся – ну, то есть, не все время, конечно, но в промежутках между боями, опуская меч. Он знал: скоро радуга войдет в четвертую фазу и начнется Великая Кровь, и, может быть, он потом три тысячи лет не сможет улыбаться, вот как Мечтатель – и именно поэтому он смеялся сейчас, глядя на зеленеющую физиономию Морозящего Дракона. Тот, кажется, уже начинал ощущать свой «трындец».
Но после того как пятый и шестой Ратники отправились туда, откуда пришли, с физиономией Дремлющего наметилась тревожная перемена: он улыбался. Углом губ, холодно и мерзко, и как будто что-то предвкушал, но разве это было важно? Этот идиот с мордой ящерицы просто не мог понять важного: ни он, ни его Ратники, ни вся эта мелочь, которая скопилась за их спинами (Кристо туда не смотрел, а рожи там были гораздо зеленее, чем у Дракона) – никто из них не пройдет!