Елена Катишонок – Возвращение (страница 63)

Мика редко появлялся в Городе. Полина не знала, какой наукой занимался дядя, но каждый приезд его был праздником — для всех, кроме отца. Донат остался к брату равнодушен, точек соприкосновения между ними не было. Дома он часто повторял, как они вчетвером уедут в СССР, где пионерия, комсомол и где всё справедливо, а люди живут иначе… «Иначе» на его языке означало «лучше». Но грянула война — советско-финская, зимняя война, и никто («даже наш папа», неизменно добавляла тётка) не мог вообразить, какую лавину смертей и горя она вызовет.

Брат Уллы погиб на линии Маннергейма в первые дни весны 1940 года. Мика, в соответствии с дедовым завещанием, стал единоличным владельцем его предприятия. Вернее, не стал: не успели высохнуть чернила на официальных бумагах, как и предприятие, и сам Выборг отошли к советской России. Мика вернулся в Город. Уллу что-то задержало в Выборге; как оказалось, навсегда; вестей не пришло ни от неё, ни о ней.

Лавина скользила дальше.

В июне советские войска вошли в Город и независимая республика перестала быть независимой.

Дом Уллы, где прежде бельэтаж занимала семья Матвея, национализировали. Только ли дом? Новая власть подвергла тщательной фильтрации Национальную республиканскую армию, но рядовой М. Подгурский из списка N*** пехотного полка, защищающего Город, был убит и остался только на фотографии. Погибли ещё несколько человек из тех, кто оставался верными девизу: «Возьми, родина, я твой!». Той родины, которой они присягали, которой отдали себя, больше не существовало. Кто-то из студенческой роты ушёл в леса, другие были расстреляны, третьих увезли против их воли.

Зато легко сбылись мечты Доната: не нужно было ехать в СССР — СССР доставили на дом. Большевики прочно обосновались, а дочки стали пионерками, носили красные галстуки и слово «родина» писали с заглавной буквы. Отец предупредил их никому не рассказывать «об этих финских буржуях» и так часто повторял запрет, что забыть об исчезнувших родных не получалось; однако девочки молчали. Сам Донат изъявил желание стать коммунистом, сославшись на отца, члена РСДРП. Никто не спросил подтверждения — в 1940 желающих вступить в партию было не много. Происхождение — «из служащих», отец — член РСДРП, мать — домохозяйка. В самом деле, разве Улла не была хозяйкой своего дома?

Вероника много раз возвращалась к своему наброску. Тощее генеалогическое деревце с условными «листьями» — прямоугольниками, в каждый вписано имя и годы жизни. Скромная симметрия: дочери Мария и Вера от ветки Стрельцовых, сыновья Мика и Донат от ветки Подгурских. И другая симметрия, грустная: ветки, не давшие побегов, от рано погибших Марии и Мики.

Ника вздохнула. Зря, наверное, она затеяла возню с фотографиями. В молодости брат раздражённо прерывал её рассказы; почему она решила, что в нём проснулся интерес? Наверное, потому что он пишет, а что может быть ближе писателю, чем история семьи, к которой ты причастен? «Ближе, близкий» — смелое допущение; как в гору бегом.

Стюардесса не спрашивая добавила Нике кофе. Хороша же я, наверное: серо-зелёная кожа, круги под глазами. В Хельсинки надо съесть что-нибудь существенное.

Мужчина рядом спал, откинувшись в кресле. В расстёгнутом воротнике светлела шея — худая, совсем мальчишеская. Как беззащитен спящий человек…

34

Алик долго стоял в пустом цехе. Разом отнялось всё: руки, ноги, способность соображать. Ему бы ликовать — страшный Лёнчик уехал, его оставили в покое. Но радоваться не было сил. Он с удивлением обнаружил, что несмотря на дрожащие колени, двигаться может, и толкнул дверь, выйдя в угрюмое тёмное утро, не согретое дневной суетой. Люди, словно сговорившись, штурмовали троллейбусы; трясясь от озноба, с руками в холодных карманах, он пошёл пешком. Угрюмый город, угрюмые лица встречных, и только на рекламах улыбающиеся лица: вложи! Создай! Дерзай! Идиотские призывы для идиотов. Он безотчётно повернул к центру — хоть одно живое лицо увидеть. Скидка, соблазняла витрина, десять процентов. Скидка, скидка, скидка, наперебой взывали другие. Себе в убыток торгуют, он усмехнулся в воротник. В канале неподвижно стояла чернота. Рядом с киоском, всегда оживлённым, высилась башенка часов, составленная из кубиков с буквами; он тоже в детстве строил такие башни, которые всегда бесславно падали, в отличие от этой. На его памяти часы стояли всегда, здесь назначали свидания. Вот и сегодня несколько мужчин выжидательно посматривали по сторонам, девушки любят опаздывать. Парень в лёгком плаще дул в поднятый воротник и поминутно перекладывал худосочные гвоздики из одной мёрзнущей руки в другую. Чем-то он напомнил Алику себя самого в юности. Тот глянул на часы, и Алик машинально поднял глаза. Десять минут восьмого. Вечер?!

Вечер.

Утро давно кончилось, убитое страхом, в каменном промёрзшем мешке цеха. Дня в этот день не было, только страх и беспомощность, и собственная ничтожность перед ужасным Лёнчиком, и ненависть к себе за всё пережитое. Домой, домой.

С остановки, дразня, вильнул и резво покатил автобус. Алик чертыхнулся и двинулся к мосту. Встречный остановился, закуривая.

— Сигаретки не найдётся?

Тот протянул пачку, щёлкнул зажигалкой и заспешил дальше.

Почему запомнился тот вечер, выросший прямо из утра, минуя день? Алик сделал осторожный глоток: осталось мало, надо беречь. Если закусить дымком да затянуться поглубже, то кайф обеспечен.

…а потому запомнился, что жизнь ему, считай, подарили. Ту встречу он вспоминал часто, Лёнчика с неизменным содроганием, а Сеню… Бандит и рэкетир, Сеня Дух остался для него навсегда парнем с гитарой. Мог ведь в асфальт закатать или… Да что угодно мог бы, но не иссволочился — человеком остался. Жорку помнил.

Он думал об этом, идя по мосту, минуя фонарь за фонарём. Давно докурил сигарету, которую стрельнул, и прохожих больше не попадалось: ехали машины, нужно было вовремя прижаться к решётке, чтоб увернуться от шквала ледяной воды — с каким удовольствием они норовили промчаться по луже! Новые русские — или не русские, просто новые, то есть богатые, пьяные собственным благополучием, для полноты которого не хватало пустяка: обдать фонтаном грязи бредущего пешком.

Это Жорка сегодня спас его. Мысль иррациональная, глупая, но правда — ведь если бы Сеня не вспомнил «Дипломата», он и его не вспомнил бы!

Таким Алик явился домой — измёрзший, голодный, в мокрых, набухших от ледяной воды брюках и трезвый, к безмерному удивлению жены: Сенина водка выветрилась. Он жадно давился горячим чаем и рассказывал, рассказывал и не мог остановиться. Согреться не мог — ему бы косяк, один дохленький косячок для расслабухи, но где там. Марина гладила ему руки, повторяла: всё, всё. Всё прошло, больше ничего не будет.

Она не знала, что денег тоже не будет. Всё прошло.

Через несколько дней она устроилась на вторую работу — как уверяла, работка не бей лежачего: расчёт коммунальных услуг в домоуправлении. Радовалась, как ребёнок, получив деньги.

Деньги… Это слёзы были, а не деньги. Одно слово — зарплата. Зряплата, как говорила мать во времена работы в КБ. Они жили теперь, как в советское время — недавнее, в сущности, шесть-семь лет как минуло, — но ставшее чужим отжившим. И для дочки (Лере тогда было пятнадцать) этот шаг назад оказался тяжелее всего. Туфли — четыре Марининых зарплаты — были недоступны, как и вожделенная куртка, как и сумка, как и любимый сыр — Марина пристально следила за скидками, покупала не желанное, а доступное. Лера дулась и взрывалась упрёками: у всех родители как родители, а у меня… Как-то пришла торжествующая: нашла работу в массажном кабинете. На категорическое «даже не думай» ушла, сдёрнув с вешалки старую куртку.

…Чудно́, в самом деле, как одно с другим оказывается связанным! Алик подрабатывал к своей грошовой пенсии, заполняя бумажками конверты — бездумно, механически: плотная, тонкая, конверт; плотная, тонкая… Какие-то деньги поступали на его тощий банковский счёт, но ни взглянуть, ни проверить суммы он не мог. Плотная, тонкая, конверт; плотная, тонкая… Приехала Лера — помыть посуду, свинарник твой прибрать — и присела рядом на диван. Запахло влажной тканью и едкой химией.

— Я собрала грязное, сейчас постель поменяю. Посиди на кухне, ладно?

Стук постельного ящика, пауза. Снова хлопнула крышка. Лера что-то бурчала недовольно, как всегда, наводя в свинарнике порядок, и вдруг замолчала. Хрусткий шелест полиэтиленового пакета, вздох и наконец:

— Иди, я поменяла. По-хорошему, надо бы плед отдать в химчистку, но в следующий раз.

И внезапно:

— Пап! Откуда у тебя эта дрянь?!

Объяснил: работа. Монотонная, да, но не выбирать же. Главное, легко.

— Ты знаешь, что это за рекламы?

Голос у неё был накалённый, взвинченный.

— Тогда слушай: «У вас в гостях или у нас. Полная анонимность. Быстрая доставка в гостиницы, квартиры. Сауна, массаж и др. услуги. Медицинские гарантии. Ждём звонков круглосуточно».

Что говорил координатор с ржавым голосом? «Тебе без разницы что. Сегодня одно, завтра другое». Вот и другое. Стиральному порошку не дотянуться.

— Брось эту гадость! Я тебе всё привожу. Нужны деньги — скажи.

Алик усмехнулся.

— Он объяснил, что на курево мне хватит.

— Я купила блок сигарет. Откажись, пап!..