Елена Катишонок – Возвращение (страница 65)

Хорошо бы покурить, опершись на подоконник, как он делал при свете, при живых глазах. Потом уже на ощупь: локти на подоконнике, ветерок обвевает лицо… блаженство. В один прекрасный день явилась дворничиха: соседка пожаловалась — наволочку спалил. Она вывесила бельё сушить, и окурок угодил прямо в ту чёртову наволочку. Наволочка не Москва, сгоревшая от копеечной свечки, к тому же слабо верилось, что чинарик на ветру не погас, а прицельно залетел в трепыхавшуюся тряпку. «С этими лучше не связываться, — вздохнула дворничиха, — наволочке грош цена, да люди скандальные, проще заплатить». Он протянул кошелёк. Та повздыхала, сетуя на бесстыдство некоторых, а потом выпила с Аликом виски, найдя в буфете две стопки. Забытое ощущение из бывшей жизни: невесомая тяжесть рюмки в пальцах.

…а раньше не ценил. На работе пили кто как: найдётся стакан — из стакана, нет — из горла.́ Потом пришли безразлично-вежливые люди провести ревизию, Валя выгнала грузчиков в отгулы. Дома было тускло: дочке грозила переэкзаменовка, и чтобы не слышать Марининых заклинаний «нельзя без образования» и злого Лериного шипения в ответ, он импульсивно, без раздумий, поехал к матери.

— Вспомнил о старухе-матери? Вместе поужинаем.

Кокетничала — в то время Лидия на старуху не тянула.

— Что за гадость ты куришь, — она поморщилась, — есть же нормальные сигареты!

Здесь было спокойно. Мать не раздражалась и не раздражала, поэтому приехал и следующим вечером, и ещё раз, в последний отгул — ревизия заканчивалась.

— Ах, какая жалость, он звонил минут двадцать назад!

Алик начисто забыл о таинственном «друге» и махнул рукой:

— А… кому надо, позвонит, — и потянулся к пепельнице.

Тот и позвонил незамедлительно — прямо в дверь.

…а дальше без глотка нельзя — разворачивалась картина Репина «Не ждали». Сдёрнув кепочку с лысой головы, Влад усердно шаркал сухими ногами по коврику.

Алик отхлебнул виски и не почувствовал, как его перенесло за кухонный стол материнской квартиры. Слепота не помеха, всё видно, плёнку крутят вновь и вновь. Удивлённая мать включила радушие, голос стал певучим.

— Вы заходите, заходите!

— Добрый вечер, я вот к Алику –

— Ну не на пороге же!

— Простите, я на минутку, не беспо…

— Зачем же в дверях, зайдите!

— Не беспо…

Лидия победила, хотя победил Влад, а мать не знала, кого приглашала так приветливо скромный малый, кепчонка зажата в руке, в другой держит «дипломат».

Ещё глоток.

Она сошла с ума — ставила на стол коньяк звенела чашками. Прислушивалась ли к разговору? Наверняка; но был ли разговор? Говорил (вернее, однообразно бормотал) один Влад. Бормотал невнятно, как лектор общества «Знание», проводящий — надцатое по счёту надоевшее выступление. Суть проста: земля круглая, человек человеку друг, всё окей, ты мне должен деньги.

В другом месте Влад сказал бы: бабки. На чужой территории держал лицо.

— Ты мне должен деньги, — повторил уверенней. — В каком смысле, за что?.. За бизнес. Мы же на кооперативных началах — я внёс за себя и за тебя, вот у меня контракт…

Он открыл «дипломат».

— Разрешите взглянуть, — утвердительно произнесла мать. Не глядя на гостя, выключила газ под чайником и бегло пробежала взглядом написанное.

— Филькина грамота.

Выключенный газ уже был приговором, однако Влад не понял — он потянулся за контрактом, и кепка упала на пол. Он нагнулся поднять, вечный барахольщик, и в этот момент бумажка исчезла, словно испарилась. Мать с брезгливым любопытством смотрела, как он заботливо отряхнул кепку и недоумённо шарил глазами в поисках контракта. Поняв, усмехнулся.

— Напрасно вы, у меня второй экземпляр есть. И ведомости с его подписью, — кивнул на Алика. — Можете сами спросить.

— Копии не имеют юридической силы, молодой человек. Особенно с чужой подписью, а подпись моего сына я могу подтвердить — или опровергнуть. То, что вы делаете, называется шантажом.

…Новый глоток — как вода. Мог бы не переводить добро, тем более что плёнка крутилась не раз и не два, но как её остановишь, если незрячими глазами не можешь не видеть?! Очень прочно где-то в голове отпечатался угол рыжего «дипломата», кожаная спина, волчий взгляд из-под натянутой кепки.

Он так и сидел, словно прирос к стулу. Лидия щёлкнула зажигалкой, закурила, и на миг почудилось, что никакого Влада не было, всё как всегда: полыхнул пламенем дракончик, она затянулась и придвинула пепельницу. Сейчас закипит чайник и всё повторится, как вчера и множество давно истекших вчера, yesterday.

Мать поняла больше, чем он. И с безжалостной жёсткостью пояснила простую арифметику. В кооперативе должен быть твой пай. Подписал и не платил — угодил в ловушку; так учат простофиль. Бесплатных пирожных не бывает: угощают — откажись, иначе заплатишь дороже. Подписывал — отвечаешь. Он не отступится: плюгавые злобны. Сколько у тебя на счету?

В ответ на лекцию высказал всё. На счету денег нет, как нет и самого счёта.

— Вообще нет, — он уже кричал, — знала бы ты, как мы живём — ты щебетала с ним — он меня подставил — там афганец один — это Влад ему должен, а не я, — Сеня меня узнал, иначе бы — тяжёлые ящики — каждый день — а меня чуть не убили –

Он давился словами, как рвотой, и не мог остановиться.

— Вот почему ты дрянь палишь. — И добавила неожиданно: — Придётся заплатить.

Столик в обход — кухня — табуретка, раковина; справа сигареты. Последний маршрут? Он глубоко втянул дым. И куда?

…Скрюченная болью, она лепетала, что завтра день её рождения, надо пригласить гостей, она сварит бульон — обязательно, так и передай! — бульон, она ждёт, — и запечёт в духовке курицу — с рисом и шафраном, как я всегда…

День рождения давно прошёл, никаких бульонов она не варила и курицу не готовила. Передай ей, что бульон я сварю, настойчиво повторяла. Кому передать этот бред?.. Глаза матери блестели от жара. Приходила медсестра делала укол. Мать ненадолго засыпала, потом рывком вскакивала: надо поехать в центр, там хороший выбор, а здесь — обводила глазами потолок — и шафрана не купишь. И снова про духовку, бульон и курицу — он должен быть прозрачный, скажи ей, а главное — начинка и темпеле… термена… пература духовки. Слова склеивались, звучали неразборчиво, что-то Алик угадывал, домысливал… И скатерть постиратерть, а бульон остудить, чтобы не лопнула банка на холоде, мне на двух трамваях ехать…

Духовка и скатерть остались в забытом прошлом, как и гости. Посиделки на кухне с подругами скатерти не требовали. Последним её приютом стал закуток с продавленным диванчиком и тумбочкой с чёрными пятнами от сигарет, теперь там свалены опасные и ненужные стулья. Вместо поездки в центр за вожделенной курицей она несколько раз в день предпринимала долгое и мучительное пешее путешествие в туалет и обратно, вцепившись в его локоть; последний маршрут. И цепко, как за его руку, держалась она за жизнь и дождалась-таки своего восемьдесят пятого дня рождения, начисто забыв и о нём, и о курице — желудок не принимал еды, проглоченное отторгал. Скорчившаяся на диване старуха ничем не напоминала ту уверенную Лидию, которая вынесла приговор: «придётся заплатить».

Она могла бы прожить намного дольше, сердце работало идеально. Вышла в магазин — она всегда была сластёной, особенно любила тёмный шоколад, а тёмного в тот день и не было. До магазина пять минут, и кто же знал, что под снегом чёрная полоса хорошо раскатанного льда. Пришла домой с головной болью, голова болела всю ночь, её рвало. Небольшое сотрясение, успокоил врач, его надо вылежать. А сердце хорошее, в её-то возрасте. «Небольшое сотрясение» оказалось обширным инсультом и повлекло за собой пустую комнатёнку, куда Алик старался не заходить.

Однако закуток опустел не сразу: сначала мать стала заговариваться. Были дни, когда Алик с Лерой пробовали вылущить зёрна разума из того, что она говорила. Чётко, мелодичным голосом она цитировала куски из фронтовых писем — и неожиданно спохватывалась: а курица? Надо же заранее, чтобы пропиталась… питалась… и чем только не питались, они не поверят, они ничего не знают. Они даже вшей вывести не сумеют, одеколона днём с огнём… с огнём шутки плохи: выпал уголёк — и нет отреза, а мама берегла на платье… в школьном платье, с одним саквояжем, ушла. Кабы не выпал уголёк, я бы заказала нарядное платье, зачем она в школьном да в школьном… это на Севастопольской, у маминой портнихи, но Севастополь бомбили, там не пройти, хотя до рынка рукой подать…

Алик напряжённо вслушивался, глядя матери в лицо, но хоть её глаза были широко открыты, она смотрела не на него, а — никуда. Вслушивайся не вслушивайся, толку никакого, хоть он переспрашивал, а потом уходил в раздражении на кухню курить. Она засыпала, но во сне продолжалась в её голове наглухо закрытая для него жизнь, прорывавшаяся стонами. Мать уходила туда, куда никому не было доступа, возвращалась в своё, неведомое для него прошлое.

Было легче, когда Лера оставляла их вдвоём. Одна чушь несёт, другая истеризует — нет, увольте. Он не боялся оставлять мать одну, когда надо было выскочить в магазин — спит, и пусть спит. Похватать с полок самое необходимое, не забыв и бухло для себя — и назад, одна она не вставала. Придя, с порога слышал то бурный монолог, то бормотание. Когда затихала, подбегал в страхе: дышит?.. Временами казалось, что он уловил что-то понятное в её путаных словах, но смысл ускользал, а проблески разума тускнели и гасли, прежде чем он успевал обрадоваться.