Елена Катишонок – Возвращение (страница 66)

…на Севастопольскую можно пройти через Одессу, просто пересечь лиман и выйти к морю. Портниху зовут… Анна, что ли? Нет, её зовут… Это не её, это меня зовут! Мама зовёт. Я скоро, я сейчас, я только закажу портнихе блузочку… ну, блузочку шифоновую, папа прислал материал, а то что ж она, в школьном платье останется, как ушла? Мама! Я слышу, мама; подожди… у меня духовка тут и шифон, такой голубенький, помнишь?.. А к рису нужен шифон… или не шифон? Шифрон, от него рис пожелтеет…

Алик холодел. Он срывал пробку, наливал полстакана и выпивал одним духом. В эти три с небольшим месяца он был врачом, нянькой, сиделкой, сторожем — кем угодно, в зависимости от того, что матери требовалось в каждое пробуждение. Ничем не ширялся, даже про марихуану не думал — не нужно было ничего только постоянно быть на стрёме. Спал урывками, иногда задрёмывал в ногах на её топчанчике, вскидываясь при малейшем движении или стоне. Так он маленьким прибегал ночью к ней, сворачивался на широкой тахте, пока не засыпал. Он жил так, словно готовился к этому бдению заранее, давно. Пил только в первые дни, потом и эта потребность отпала. Вернулась, когда матери не стало.

…Сервиз вынуть, — вдруг вскидывалась она, — чтобы по-настоящему… Но что на стол поставить? — Глаза становились ясными. — Что на стол поставить, я спрашиваю? — Сварю пшёнки, — прикрывала глаза. — Пшёнка есть? — это к Алику, требовательно.

— Конечно, — заверял он. — Разве можно жить без пшёнки? Полный буфет пшёнки.

Что такое пшёнка?! Никогда в жизни не знал и не видел. И сервиза не было — то есть имелся когда-то, на старой квартире — той, что была перед новой, где они жили с папой, но что с ним стало, понятия не имел.

— Может, ты картошки пожаришь?

Картошки не хотел, хоть она жарила её гениально; хотел, чтоб она ожила, мечтал удержать проблеск здравого ума в распахнутых глазах при словах «пшёнка есть у нас?».

Она незаметно перестала есть, хотя сколько там съедала, ложку-полторы — и всё. Потом отворачивала голову. Перестала пить. В полусне приподнималась идти в туалет. И это скоро отпало. Алик просунул клеёнку под простыню, менял бельё — выполаскивал и стирал. Странно: не пьёт, а всё мокрое, словно жизнь идёт независимо от человека. Лера привезла врача. Просили поставить систему, что-то вколоть…

Эндогенное питание, необратимый процесс. Врач мельком глянул на часы, куда-то спешил, но Алику казалось — прикидывает, сколько ей осталось этого необратимого процесса.

Мама! Мама! — звала она всё чаще. Алик пипеткой вводил ей в рот воду по каплям, вода выливалась блестящей ниткой. Ночами вдруг оживал голос однообразными жалобами, что курицу не купить, а ведь она ждёт… И всё менее разборчивым становился голос, переходя в нечленораздельное бормотанье, но всё о той же мифической курице и маме, которая страстно ждёт эту курицу.

…и чёрта с два я расскажу тебе об этом, сестра. Ты не знала, как она жила — зачем тебе знать, как она умирала?!

Мать умерла раньше, чем его догнала темнота, за это отдельное спасибо. Всё равно кому — кто там отвечает за необратимые процессы? Кто даёт человеку здоровое сильное сердце — и отнимает разум, кто — бог, которого нет, или бессильная медицина? В его голову, трезвую или пьяную, нет-нет да и пробиралась мысль, что какая-то высшая милосердная сила распоряжается, когда отключить от жизни единственного родного человека. Но прежде эта сила тебя готовит к его уходу — готовит, меняя его, родного, постепенно лишая рассудка, привычных словечек, даже подсовывает вместо чёткой выразительной речи вялое, едва различимое бормотание. Та скрюченная старуха — не от слова ли рухлядь? — уже не была ни мамой, ни матерью, ни maman; она уходила, теряя себя, становясь неузнаваемой, чтобы тебе было не так больно, чтобы ты с каждым днём привыкал, что процесс необратим.

А в тот день, после ухода Влада, мать объясняла: «Ты задолжал товарищу… ладно, не товарищу — партнёру по бизнесу. Как честный человек, ты должен отдать ему деньги». Принципы, честность, честь… И вдруг:

— Алик, у меня ведь только ты. Если с тобой что-то случится…

Впору было самому заплакать — он не помнил мать плачущей.

…Денег от слёз не прибавилось. Взять в долг было не у кого. Страх лежал в животе холодным булыжником и только после водки отпускал: Влад не звонит, он испугался, мать поставила его на место! Ничего он не сделает, и напрасно она боится… Хорошо, если удавалось уснуть. Намного чаще маячило её лицо, когда в тот вечер она трясла его за плечи: они тебя убьют, если не отдать, Алинька…

Почти как Ника. «Алька, Алька маленький, мой цветочек аленький».

Сестра поможет! Она всегда выручала.

Когда больше рассчитывать не на что, надеешься на чудо. Звонить не стал — взбежал по лестнице и позвонил в тёткину квартиру.

Гулкий собачий лай заставил его отшатнуться. Всё же позвонил опять. Лай смолк. Послышались шаги, дверь приоткрылась. В узкой щели показалось насторожённое женское лицо в очках.

— Кого? — недоверчиво переспросила женщина. Рыжая псина крутилась у щели, лаяла, заглушая речь. — Уймись, кому сказано!

Собака замолкла, но не ушла, вилась у ног хозяйки.

Жили, да; пара с детьми, но переехали. Что — куда, куда переехали? Не знаю… соседка снизу говорила, вроде в Израиль, мне что за дело. Года три назад, что ли. Вы кто будете-то?.. Так если знакомый, чего ж вы спрашиваете?

Глухо заурчала собака. Дверь захлопнулась.

Алька, Алька маленький. Уехала. Какая-то чужая баба знает, а брату хоть бы слово! Мать, наверное, не знает. Или знает? С ней никогда не поймёшь. И не надо ей говорить.

Он опоздал на работу, за что был обруган Валей, и таскал ящики, пытаясь вообразить, как сестре живётся в Израиле. Надо же, дети… Когда виделись в последний раз, бросилось в глаза её сходство с матерью.

Только в автобусе вспомнил про деньги. Чудес не бывает.

Он расскажет американской сестре про свой бизнес — с купюрами, разумеется.

35

Ника открыла глаза — и сразу зажмурилась от слепящей лампы на потолке. «У вас мальчик», — произнёс женский голос. И мальчик рядом, улыбается Мишкиной улыбкой. Роды не помнила, но ничего не болело. Она спрыгнула с высокого стола, взяла мальчика за руку, и они вышли на улицу. Какая у него мудрая улыбка, любовалась она сыном. Ему было не больше шести — круглое лицо и густые русые волосы с криво подстриженной чёлкой. Вот они уже в центре Города; мимо пролетел трамвай — быстро, как электричка, но совсем бесшумно. Надо позвонить Мишке — вдруг он не знает? Но телефонной будки нигде нет. Сынишка потянул её за руку: «Ты говоришь по-испански?» Ника качает головой. Малыш улыбается лукаво, не верит и начинает прыгать на месте, Ника тоже прыгает и снова открывает глаза, щурясь от яркого бьющего в иллюминатор света, всё ещё видя неосуществившегося Мишкиного сына, ладонь хранит прикосновение маленькой руки.

Ника ничего не знала про Мишку — где, с кем, есть ли дети. Привидевшийся ребёнок принадлежал ей одной.

Сосед во сне вздрогнул, но не проснулся. Ровесник Валерки, плюс-минус год. Дети, дети, хотя обоим уже за сорок; и всё равно дети. Сколько бы ни времени ни прошло, помнишь их лежащими в колясках, испуганными первоклашками, раздражёнными подростками. Дети остаются детьми. Муж и свекровь яростно спорили, кто на кого похож. Бессмысленные споры, ведь сходство детей и родителей величина переменная: сегодня «вылитый папа», завтра «копия мамы». До изнеможения катая коляску (свежий воздух усыплял наповал), Ника присаживалась в парке на скамейку, вынимала книгу, но вместо того чтобы читать, подолгу смотрела в лицо спящего малыша. Вдруг однажды показалось, что Валерка похож на Алика — не по набору параметров (ушки, глазки)

а выражением беспомощной доверчивости на лице. Натка с первых дней — сама уверенность, ей всё нипочём, а Валерку, всегда растерянного, только ленивый не задевал: то дёрнут за рукав, то надвинут панамку на глаза… Сходство то появлялось, то пропадало; к тому же лицо взрослого брата куда как отличалось от его перемазанной в чернике детской рожицы.

…Взрослел Алик медленно, но вызывающая хипповая немытость исчезла вместе с длинными волосами и джинсами с раструбами невероятной ширины. Подстриженные волосы, свитер и простые брюки, на плече болтается плоская сумка — помогла работа в газете, хотя в журналисты он не метил. Иногда она встречала его в центре. Как-то позвонил ей вечером (звонил редко) и сразу заговорил о письмах: «Ну, которые дед с войны писал, их ещё мать с Полей наизусть шпарили». Как будто были другие, как будто дед оставил богатое эпистолярное наследие! Брат взволнованно рассказывал о каком-то шахтёре, который берётся издать письма: «Настоящую книжку, понимаешь? У него блат в издательстве. Чёрт, я забыл название, ну это потом, а сейчас ему нужны письма, все, полностью, там даже не будут ошибки исправлять!»

Бред, ноль здравого смысла. Почему шахтёр, с каких пор шахтёры издают книги? Алик приехал через час, и стало понятно: пьян, отсюда вся нелепица. Правда, вином от него не пахло, но глаза блестели, да и говорил он странно, словно давясь словами, повторяя одно и то же по несколько раз. Я говорю — могу наизусть — я же слово в слово — нет, ему не подходит — он звукозаписями не занимается — такой дядька — чтоб ты знала — ну, то есть вообще… мужик уникальный — у него блат есть — где всяческие мемуарандумы… ну, воспоминания, в общем, — а письма нужны, чтобы настоящие — хотя я слово в слово — всловослово помню — даты нет — а что написано помню —