Елена Катишонок – Возвращение (страница 62)

Так уже бывало при длинных перелётах: замкнутое пространство самолёта и аэропортов — консервные банки разного размера — долгие отсидки в капкане неудобного кресла, бессчётные чашки кофе… Она задремала на несколько минут, выпала из самолётной реальности в иную, единственно желанную: сон. И ведь привиделось что-то, проплыли, вслед за именами, немецкие слова: Studentisches Unternehmen, отпечатались в усталом мозгу от снимков, которые просматривала перед тем как сморила дрёма.

Проснувшись, распрямилась — ныла затёкшая спина. Вероника прошла вперёд по проходу, пружиня шаг, чтобы размять ноги. Рыжеволосая женщина средних лет — жилистая широкоплечая, шея и руки покрыты веснушками — приседала, держась за поручень. Она коротко улыбнулась и подвинулась, уступая место. Привычные упражнения — короткая растяжка, массаж шеи, — пятка — носок, пятка –

…стало легче, самолётный искусственный воздух ощущался слабее. Присела несколько раз и пошла на место как раз вовремя: в параллельном проходе показалась стюардесса, медленно катившая тележку. Ланч.

Сосед уже сидел на месте, телефон лежал на столике. Без особой надежды Ника вытащила свой; ничего нового. Что происходит? Или просто нет связи?..

Прикрыла раздражённые глаза, и снова вспыхнули немецкие слова со страницы альбома: географию размещённых снимков она помнила отчётливо. С какой-то страницы начались изменения. Привычные твёрдые фотографии встречаются реже, новые — в рамочках или с узорными краями — ретушируются не столь тщательно. Впрочем, они всё ещё чёткие, так что можно рассмотреть каждую пуговицу на форме — теперь уже военной — группы парней. Снимок явно любительский: они сидят на траве в непринуждённых позах, в пилотках или без, верхние пуговицы гимнастёрок расстёгнуты. Фотокарточка вставлена в уголки, на обороте карандашная надпись по-немецки: «Studentisches Unternehmen, 1919» — студенческая рота; была, оказывается, и такая. Форма придаёт сходство юным лицам, однако парень в переднем ряду — Мика: прямой взгляд, очень светлые рассыпающиеся волосы, руки сжимают пилотку.

С кем собрались воевать студенты, если Первая мировая — Великая война, как её назовут впоследствии, — кончилась год назад и подписан Брестский мир? Учебник истории упоминал о нём, но как-то невнятно. Бо́льшая часть территории республики отходила к Германии. Совсем недавно, в августе семнадцатого, в оккупированном Городе помпезно прошёл военный парад и сам император Вильгельм стоял на трибуне.

Парад отгремел. Одни приготовились жить под немцами: на небольшой фотокарточке стоит женщина с корзинкой, а двое рабочих крепят табличку с новым названием улицы. Поднятая рука заслоняет первую часть слова, из-под рукава выглядывает «…straße». Вывески тоже на немецком.

Матвей Подгурский немцев и раньше не жаловал, а теперь, как и другие, с особенным нетерпением ждал большевиков: они смогут навести настоящий порядок — взяли власть в России, возьмут и здесь. Источник дохода пропал вместе с джутовой мануфактурой, вся надежда была на дом, но дом требовал ремонта. Лучше не думать, что деньги на ремонт Улле присылает брат. Правда, денег у буржуя не считано…

Донат вечерами пропадал в молодёжном революционном кружке и тоже мечтал о приходе большевиков.

Мику, старшего сына, пылкие речи большевиков оставили равнодушным — он мечтал о независимой республике, какой стала Финляндия, его вторая родина. Мика примкнул к защитникам временного правительства будущей республики от немцев и от большевиков и записался в студенческую роту.

Кто ждал, дождался: знаменитые меткие стрелки, элита большевистской революции, вошли в Город — в длиннополых красноармейских шинелях, с винтовками, в папахах или фуражках с красной звездой, серпом и молотом. Они проделали длинный путь от окопов до Петрограда, штурмовали Зимний, слушали речи большевистских ораторов, суливших им свободу и землю. Те, кто пошёл за свободой и перспективой мировой революции, остались в Петрограде; кому важнее было второе, потянулись домой, к своей земле. Хмурые, преждевременно постаревшие от войны, крови и усталости, по привычке собирались они на митинги, курили, слушали ораторов.

Матвей тоже проталкивался вперёд. С одного митинга принёс влажную листовку и жар, обернувшийся испанкой. Последняя фотография на странице — закрытый гроб с цветами на крышке.

— Кто в гробу? — спрашивала маленькая Ника.

— Твой прадед, — строго отвечала бабушка.

Без деталей. Даже имя — Матвей — Ника впервые услышала не от неё, а от тётки.

Многие бабушкины истории повторялись, иногда всплывали новые подробности, хотя Ника многого не понимала. Возвращаясь от бабушки на Вторую Вагонную, хотела спросить у мамы, но забывала — там ждали знакомые раскраски, самая вкусная в мире жареная картошка. Однажды спросила: день ангела — это когда? Мама сказала, что такого дня не бывает, и Нике стало обидно за красавицу, за деток в белых рубашечках, даже за чухонку, которую приплела сюда.

— Кто тебе говорил про этих буржуев?!

Мама по-настоящему рассердилась. Это было непонятно и обидно — не только за красавицу, но и за бабушку, за чухонку, за проткнутую запонками шею деда на портрете, за день ангела, которого на самом деле не бывает…

Есть не хотелось. Сосед энергично орудовал пластмассовой вилкой, желваки непрерывно двигались. Остывало, не вызывая вожделения, куриное бедро в густом бледном соусе. Сосед искоса взглянул на её нетронутый поднос, и Ника кивнула на мясо:

— You want some?

— Sure, thank you! — Парень ловко подцепил кусок.

Она выпила воду и съела булочку — холодную, как и брусочек масла, не желавший подчиняться гнущемуся пластиковому ножу. Всё, с трапезой покончено.

…Позднее, школьницей, она спросила про Мику. Мать оборвала: «Не слушай сплетни». Стало понятно: знает, но не хочет говорить. А спрашивать не надо — злится.

…Чудом Улла не заразилась испанкой, ухаживая за мужем. Ника представляла, как «чухонка» стояла на кладбище в том же траурном платье, в каком хоронила отца, с тою же молочно-белой полоской между рукавом и чёрной перчаткой. Приезжали ли выборгские родственники, не известно; присутствовал Донат. Был бы и Мика, если бы в начале зимы не отправился на фронт воевать с большевиками, которых дождались отец и брат.

Исторические параллели напрашивались сами собой: вчерашние школьники студенческой роты сражались за будущую свободную республику, как их ровесники юнкера защищали в Петрограде уходящую Россию — Временное правительство. Будущее оказалось сильнее: студенческая рота не только избежала судьбы несчастных юнкеров, но и влилась в один из армейских батальонов молодой республики.

Давно нет альбома: ослепший без фотографий, он был выброшен за ненадобностью. Почему же Ника привычно раскладывала карточки так, как они хранились в альбоме, так что на столешнице возникал абсурдный пасьянс? Почему, стоило ей закрыть глаза, альбом возникал из небытия в нетронутом виде, со своей толстой, цвета граната, обложкой, дверью в старый мир? Или с закрытыми глазами зрение острее?..

Вынула всё: фотографии, открытки — на всякий случай, после того как с альбомом едва не отправила в утиль большой снимок, хранившийся в отдельном конверте, подклеенном к задней обложке — тот, на котором маленькая Ника высмотрела деда в его брате. Это Мика, сказала тогда бабушка.

Мартын, Владислав, Елизавета, Родион, Игнатий, Стефания, Мария, Дмитрий. А Мика? Разве не должен он дополнить этот ряд, пусть его полное имя осталось неизвестным? Позднее к списку добавятся два имени: Вера, Полина — в них не было призрачности незнакомцев, однако тем тяжелее было привыкнуть, а взгляд падал на кресло, в котором любила сидеть бабушка, глаза искали альбом. Среди снимков, знакомых до царапин и поломанных уголков, оставались пустоты, как на контурной карте, вроде «семьи Соловьёвых», чьи потомки могут и сейчас благополучно жить если не в Париже, то в любой другой точке мира.

С самой большой фотографии смотрело множество похожих лиц, и только приглядевшись, можно было понять, что сходство мнимое, его придавала военная форма: одинаковые фуражки, наглухо застёгнутые кители с непонятными шевронами на воротниках — одна из рот N*** пехотного полка. Сверху, над лицами, девиз: «Возьми, родина, я твой!» и даты: 1923–1924. Много юных лиц из студенческой роты.

Молодую республику защитили, отстояли. Стало можно вернуться к мирной жизни. Овдовев, Улла часто ездила в Выборг, иногда с Микой — он сблизился с дядей, и само собой разумелось, что со временем возглавит разросшееся предприятие, как и мечтал покойный дед. Донат всё больше отдалялся в другую сторону: его как магнитом притягивала советская Россия. Надёжная крыша над головой и неплохой заработок (он стал толковым бухгалтером) удерживали, тем более в свете скорой женитьбы. Мечтал уехать — в советской стране компартия не скрывается в подполье, как здесь. Они с Верой сняли небольшую квартиру на окраине.

В скором времени родилась Полина, через два года Лидия. Донат ощущал смутное недовольство тем, что жизнь его мало чем отличается от жизни покойного отца: монотонная работа, не приносящая радости, семья — труды и дни. Наступила зрелость, когда сильнее чувствуешь усталость, а время течёт быстрее, чем раньше. В мире, судя по газетам, становится неспокойно. Брат — другое дело, он вольная птица: отвоевав, закончил университет в Хельсинки, собирается заняться наукой, к великой радости Уллы.