Елена Катишонок – Возвращение (страница 58)
Инка была беспощадна.
— Погоди, чай подогрею, остыл. Не могу после дежурства ничего есть, только кружку травяного чая — и спать.
Издалека требовательно проныла микроволновка.
— Романтик ты, Подгурская… Чёрт, перегрела. Ну, ладно. Козёл он, Павел Кучумов, даже не спросил, жива ли матушка твоя. И не звони ему никогда, слышишь? Обещай! Заспи, забудь. Сразу не получится, знаю. Но постепенно сотрётся. И фотокарточку выкини к чёртовой матери, нечего душу рвать. О, теперь остыл немного; ничего, если я буду хлюпать в трубку? Лучше про детей расскажи.
…В бывший Мелекесс Ника больше не звонила — первый звонок излечил навсегда. Постепенно реакция притупилась, оставив стыд и сожаление о наивном порыве.
Брата годами найти не удавалось, а незнакомый отец отозвался сразу. Ухмылка судьбы, неудачный эксперимент.
…словно вернулось то время, когда Полина была жива и ничто, кроме косточек, её не мучило. Тёткины рассказы разворачивали по старым фотографиям хронику семьи, неизвестную и захватывающую; Ника кое-что записала. Не сами рассказы (для этого нужно было владеть даром повествования), а главное: имена, даты, ключевые события. Давние их вечерние разговоры помогли: медленно, неохотно Мишка отдалялся, мучая только снами, в которых ещё звучал его голос, но не было лица. Вызревала мысль бросить аспирантуру. Мысль о предстоящем одиночестве, которое предполагалось заполнить научной работой, останавливала. Чем можно было заполнить пустоту рядом с собой? Работа — книги — считаные друзья — работа, работа — и однажды увидеть себя стоящей перед классом, а дома проверять контрольные, заводить будильник и ложиться спать, что вовсе не означало засыпать. А в перспективе — среднеарифметический Михайлец или женатый дядя Витя. Взвоешь. И научная работа представлялась спасательным кругом.
С Аликом в то время виделись нечасто; встречи хорошо помнились. Как тем ветреным октябрём услышала телефонный звонок, уже стоя в дверях, и успела-таки схватить трубку. Встретились и пошли в университетскую столовую — брат был голоден и чем-то расстроен. Ника знала, что расспрашивать об учёбе нельзя: взорвётся, нагрубит. Удивлённый малыш с доверчивыми бархатными глазами и пожилым замызганным Зайцем под мышкой превратился в хиппующего подростка. Из рукавов заношенной джинсовой куртки, давно утратившей свой исконно синий цвет, торчали тонкие руки. Он быстро цеплял вилкой куски гуляша и торопливо жевал, а ломтики хлеба складывал вдвое и макал в коричневое болотце соуса. Выпили кофе, взяли по второй чашке; брат молчал. Его лицо было скрыто длинной падающей чёлкой, пальцы, теперь свободные от вилки, бездумно водили по краю блюдца.
Молчание стало тягостным, и Ника заговорила, но не про свою аспирантскую жизнь, а про курносую финскую прабабку. Рассказала о дерзкой настойчивости прадеда, добившегося её руки, о старом доме на тихой улице, где — как знать? — могли бы жить и они, если б история не сделала крутой вираж.
— А хочешь, прямо сейчас и сходим, я покажу?
Алик угрюмо прихлёбывал кофе. Чтобы не висело напряжённое молчание, Ника продолжала рассказывать; неужели не задаст ни одного вопроса?
…про двух братьев, Мику и Доната, мы ведь о них ничего не знали, хотя Мика нам с тобой двоюродный, что ли, дед?.. Знаешь, они были совсем разные: Мика блондин, а Донат темноволосый. И характеры разные, Полина помнит –
Алик отодвинул пустую чашку — резко, так что она заплясала на блюдце.
— Что ты лепишь?! Финны, друг степей калмык… Тутанхамона там нет? А фотография Снежного человека или неандертальца в вашем альбоме не завалялась? Возишься с никому не нужным старьём — и возись, а мне плевать, слышишь?..
Столовая была почти пуста. Через два столика спиной к ним сидел старик — виден был только седой затылок — и лениво тюкая вилкой в тарелку, перелистывал журнал. На громкий голос Алика из кухни вышла тётка в белом халате и остановилась в дверях. Они одновременно поднялись и пошли к выходу.
…по лестнице наверх, в вестибюль, на мраморном полу которого в разные стороны расходились влажные следы. Через тяжёлую дверь вышли на улицу, под дождь — он падал уверенно, ровными частыми струями, и некуда было спрятаться. Под дождём Аликова куртка быстро темнела. С головой, втянутой в плечи, брат выглядел растерянным и несчастным. Укрылись под навесом подъезда напротив автобусной остановки, прямо над головой барабанил дождь. Алик смотрел вниз, на выношенные промокшие кеды. Вспомнилась его рыжая цигейковая шубка, и как послушно он приподнимал голову, когда Ника застёгивала верхнюю, самую тугую, пуговицу, торопясь, чтобы он не вспотел в тёплой раздевалке детского сада. Маленькие валенки, похожие на двух косолапых чёрных медвежат, уже были на ногах, оставалось завязать шарф… Алик зябко поднял плечи, переминаясь в мокрых кедах, намокшие волосы слиплись, он хлюпал носом и бормотал какую-то невнятицу про
Двенадцать рублей в кошельке, мятая влажная рублёвка в кармане болоньи, мелочь (около рубля) во втором кармане — сдача из столовой… Он безнадёжно повторил:
— Мне кранты.
…Много раз перед глазами всплывала картинка: длинные капли дождя, падающие с навеса, вечерняя мокрая улица, по которой катит полупустой троллейбус, и поиски трёх рублей, отчаянно необходимых Алику. Добыли, конечно, но где, как — забылось, как и сама трёхрублёвка, забылась бы навсегда, если бы не выпала из книги при переезде. Новое жильё — старые полки — знакомые старые книги; Ника вынимала их из коробок и расставляла в привычном порядке. Из раскрывшегося томика Тынянова спланировала зелёная бумажка, и секунда её полёта вернула Нику на ступеньки чужого подъезда родного города, где она лихорадочно копошилась в папке, в карманах, а рядом маячил долговязый подросток с намокшими, прилипшими к лицу волосами. Непонятно, как оказалась в книге бесхитростная купюра — ладно бы засушенный лист. Она нагнулась и подняла с пола… сухой кленовый листок, неровно сложенный и искусно выдавший себя за трёхрублёвую бумажку — выгоревший, сероватый от времени, точь-в-точь как та затёртая трёшка, которую Алик сунул в карман и в первый раз улыбнулся, прыгая в автобус.
Обида вскипела только в момент его язвительной вспышки. Сама виновата — зачем завела ненужный разговор. Он и слушал вполуха, поглощённый единственной навязчивой мыслью:
32
Скоро деньги, получаемые от Влада, перестали казаться астрономическими — республика перешла на собственную валюту, непривычную в обращении. Цены в магазинах пугающе выросли. Бутылка водки стоила… да ладно; много воды (как и водки) утекло. У Влада водились и зелёные бумажки — доллары, «грины», как их называли. Влад с деньгами расставался неохотно, хотя киосков стало больше и книги хорошо раскупались. И кто мог спокойно пройти мимо интригующих заголовков: «За дверью спальни», «Техника половой жизни», «Книга о сокровенном»? Это тебе не презервативы в столе.
— Чего молчишь? Сеня Дух объявился, говорю. Наезжает.
Слово «рэкет» Алику представлялось чем-то посторонним, из нездешней жизни. Между тем о рэкетирах говорили все, кто был связан с собственностью, и речь шла не о сарайчике на пригородном участке: приватизировали заводы, квартиры, дачи. Приезжали со всех концов мира наследники давно сгинувших людей и предъявляли свои права, вследствие чего недвижимость переходила в их владение. Людей выселяли из обжитых квартир, и те метались в поисках жилья; бывало, возвращались и снимали у новых хозяев бывшую «свою» квартиру. Вместе со словом «недвижимость» в обиход вошло другое — рэкет, означающее внезапное и неизбежное появление крепких немногословных парней с требованием денег в обмен на «крышу» — защиту от
— Жили ведь без крыши, — пожал плечами Алик.
— А если подожгут? Бумага хорошо горит. Крыша нужна, но Сеня берёт тридцать процентов. Я с цыганами переговорил, они согласны на двадцать пять.
Город был поделен на зоны, каждую кто-то крышевал. Алик слышал, но не вникал: афганцы, цыгане, двадцать пять процентов…
Сеня Душман, или Сеня Дух, объявился в Городе после Афганистана, где отмотал положенные два года и вернулся живым. Его настоящее имя мало кто знал, а кличку приобрёл то ли от незабытого опыта с душманами, то ли потому что был вездесущим, как дух. Он сбил в стаю прошедших, как он сам Афган, а потому не боявшихся ни бога ни чёрта. Сеня был