Елена Катишонок – Возвращение (страница 60)

Она напирала дальше: кто вас в детстве обижал? Алик недоумённо пожал плечами: никто. Так не бывает, у вас обида глубоко в подсознании. Вы должны извлечь её. Попробуйте вспомнить. Он вспомнил дядьку в галифе, выплюнутое слово «культурные», но не фиг ей знать о таком. Какая у вас была любимая игрушка? Ищи дурака про Зайца рассказывать. Паскудная работка сдирать кожу с человека, что и говорить. Алик вытащил сигарету, но курить ему не разрешили. Настырная баба вытащила из него признание, что в школе скучал, однако наотрез отпёрся от суицидальных настроений.

По-настоящему его затрясло только дома, когда остался один. Эта гадина начала с Зайца. Хорошо, что он скормил ей самолёт, валявшийся под кроватью. С самолётом не поспишь, обливаясь слезами в страхе за мать.

Первая сессия обернулась единственной. Избави меня бог от каких друзей, с которыми и врагов не надо.

Лучше бы пса завёл.

Он в детстве привязался к Дите, собаке Инки и Владика. Не сразу — вначале пугался, когда та клала ему на плечи тяжёлые лапы; это бы ничего, но Дита норовила лизнуть его, часто дыша в лицо противным теплом. «Фу!..» — кричал Владик, и собака неохотно опускала лапы. Алик выжидал момент и незаметно стирал собачью слюну.

Постепенно страх и брезгливость исчезли. Близился день рождения, он умолял мать подарить ему собаку, представляя, как они с Владиком идут рядом, у каждого в руке поводок и он кричит укоризненное «фу!», когда собака — его собака — бежит к прохожему, тот ведь не знает, что она добрая. Поводок натягивается, держать его надо изо всех сил, и твои ноги бегут вперёд, а туловище словно догоняет, он замечал это у многих собачников. Из суеверия — вдруг не купит? — Алик нарочно не придумывал, как он назовёт собаку, но кличку придумывать и не пришлось. «Мне только собаки не хватало», сказала мама, хотя ей-то что, это Алику не хватало собаки. Наступил день рождения, стрелочка быстрыми толчками двигалась по кругу; сердце колотилось в ожидании, что вот откроется дверь — и войдёт мама, ведя на поводке безымянного пока щенка. Напрасно: подарили лото, деревянные бочонки в дурацких фланелевых мешках. «Научись играть — и тебе понравится, товарища своего научишь», — уверяла мама. «Товарищем» она называла любого мальчика рядом с ним, не отличая Владика от Вовки ни по лицам ни по именам. Алику не пришлось придумывать собаке кличку вести её на поводке, и всё из-за дяди Вити: он выдумал, что собаку при аллергии нельзя. Важно так изрёк, а на шее висело папино полотенце. Алик от ненависти и бессилия чуть не задохнулся.

В лото он ни разу не играл, унёс на чердак и бросил в угол.

…Зашипела сигарета. Кран, что ли, капает? Ещё не хватало.

Баба-психотерапевт его спрашивала: Вы думаете, что виновата мать? Если б у вас была собака, ваша жизнь сложилась бы иначе? Ну и дурища. Винить старуху?

Правда, мать долго была молодой: ни морщин, ни седины, изящные кисти — она как бы нечаянно клала руки на стол, вертела на запястье часики… Лодочки даже дома; хорошо помнился лёгкий стук её шагов. Тёща проигрывала ей лет на двадцать.

Его бизнесом мать гордилась, про Влада не знала. Когда Алик приходил, чашка кофе и выкуренная сигарета были спасением — говорить стало не о чем. Мать ставила керамическую пепельницу-башмак, включала кофемолку: «Не рассказывай, пока я жужжу», как будто предстояла значительная беседа. Смолов зёрна, продолжала в упавшей тишине: «…Муза, конечно, кто мне ещё позвонит. И сразу про тебя, как она тебя любит. — Она встряхивала кофемолку, доставала чашки. — Думаю, как же тебе его не любить, сколько импортных колготок тебе достал… — Она бдительно ждала, когда поднимется пенка, но продолжала: — Кем-кем, говорит, а новым русским Алика я не представляю. Как будто меня интересует её мнение». Запах кофе, струйка дыма.

Потом время спохватилось и вспомнило об её затянувшейся молодости. Пропали старые подруги, но появились новые, все как одна солидней и старше. Каблуки разделили участь прежних подруг, и мать вдруг стала ниже ростом. Она всегда накручивала волосы на бигуди, крупные завитки касались шеи; новая короткая стрижка выглядела не кокетливой, а жалкой. Голова стала меньше и походила на кочерыжку. В довершение всего волосы стали красно-коричневыми и стояли дыбом. «Не коричневые, а каштановые, — мать была уязвлена. — Хна укрепляет корни. Ты бы жене посоветовал», — не удержалась она от колкости.

Перемены бросались в глаза. Всегда стройная, теперь она держалась по-балетному прямо, напряжённо и неестественно. Каштановые волосы превратились в пронзительно чёрные, надо лбом взвилась жёлтая прядь, а на затылке с поредевшими, неровно прокрашенными волосами просвечивала розовая кожа. Как беспомощно выглядел этот её затылок.

…Зачем это сейчас, кто помнит её отчаянные эксперименты с красками «для укрепления корней», как она твердила, в то время как волосы неумолимо редели, а руки… Мать регулярно делала маникюр и клала руки, безукоризненные свои руки, на стол, не замечая как усохли нежные кисти, кожа сморщилась, а костяшки выпирали, грозя прорвать её.

На фиг! Он с такой силой стряхнул пепел, что выпал весь остаток табака, в пальцах остался фильтр — как тогда, в пустом типографском цехе; пачка опустела, сигарета была в буквальном смысле последней. Сеня протянул ему пачку.

— Влад у пацанов давно засветился. Думаешь, он одного тебя кинул? Ваша лавочка накрылась, и он это знает. А тебя развёл, как лоха.

Спрыгнул с рулона, затоптал окурок.

— Всё, давай. Разбежались.

Он открыл дверь и вышел. Ни страшный Лёнчик, ни тот третий не появились. Алик чувствовал, как дрожат колени. Зафырчала и отъехала машина. Слепящие лампы заливали светом умершую типографию, среди кусков стекла валялись окурки.

33

Итак, первый сын, с игрушечным именем Мика, появился на свет в Выборге в 1903 году и крещён был в изображённой на фотографии кирхе. Улла часто проведывала родителей, которые души не чаяли в малыше: первый внук, первый шаг, первое слово. Матвей в детскую заглядывал мимоходом: мужское дело быть кормильцем, а не с младенцем цацкаться. Кормилец из него получился так себе: джутовая мануфактура платила мало; к счастью, жизнь была дешёвой, а верхние этажи дома Улла сдавала внаём.

Матвей бывал в Выборге, но чинного гостевания в доме тестя избегал, отговариваясь делами. Навестив акционерное общество, остальное время проводил с новыми знакомцами, которые были связаны с другим, весьма далёким от акционерного общества делом. Интерес Матвея Подгурского к РСДРП носил платонический характер: он не вступил в партию, хотя её членом мог стать любой, кто принимал её программу и оказывал материальную поддержку. Программа, насколько он сумел в ней разобраться, Матвею была близка, но финансы не вкладывал, да и положение зятя богатого предпринимателя слабо совмещалось бы с членством в РСДРП. Он был романтиком, ибо партия не брезговала никакими средствами, а потому не сделала бы исключения для марок Великого княжества Финляндского, даже если бы Матвей ими располагал.

Рождение второго сына в воспалённом революцией 1905 году для Матвея стало символичным, и в знак отречения от старого мира он запретил крестить ребёнка, потом всё же согласился, но при условии, что обряд проведут по православному чину. В горячности даже велел рассчитать няньку-чухонку и нанять другую, русскую.

…Тётка помнила пространные рассказы финской бабки, но кое к чему не скрывала скептического отношения. В самом деле, легко ли отличить истину от апокрифа по прошествии стольких лет? История с крещением особенно сомнительна: так, Матвей уверял, что ребёнка крестили в православном храме именем Данат, в соответствии со святцами. Кто был крёстными родителями, почему свидетельства о святом таинстве не видела даже мать? А не получив подтверждения, невозмутимо отправилась в кирху, коих в Городе было достаточно, где пастор в присутствии восприемников, кузена Уллы с женой, окрестил младенца мужеска полу Донатом. Интересно, что в разных бумагах имя писалось по-разному, и только впоследствии путаница исчезла. Донат, убеждённый коммунист, утверждал, что отец состоял в РСДРП, и начисто отрицал факт своего крещения. Не понятно, состоялось ли на самом деле двойное крещение или никакого двойного не было, а был безграмотный писарь? «Это же начало века, — говорила Полина, — крестили даже подкидышей, а семья была благополучной!» Ничего удивительного: если ретушируют фотографии, то почему нельзя сделать то же самое с воспоминаниями?..

Одна из ранних фотографий изображает две белокурые головки с пухлыми щеками, прильнувшие друг к другу, где рука старшего лежит на плече малыша. Обними братика, подсказала мать; она уверена, что сыновья проживут жизнь так же, как на снимке, плечом к плечу.

Ничуть не бывало.

Подрастая, мальчики менялись внешне, но как это часто случается, сходство «плавало», то ослабевая, то снова проявляясь. Мика так и остался блондином, разве что волосы чуть потускнели либо фотограф переборщил с ретушью. Донат, шатен с тёмными глазами, всё более делался похожим на отца сосредоточенным, упрямым лицом. Он отказывался говорить по-фински, с одобрения Матвея: нечего ломать язык. Улла, кроме родного и русского, владела шведским и немецким, и старший сын поступил в немецкую гимназию. Фотография вышла не очень удачной не то засвеченная, не то выгоревшая. На ней изображены оторопевшие от торжественности момента мальчики в наглухо застёгнутых форменных курточках. В заднем ряду преподаватели — сюртуки, лысины, монокли, усато-бородатые строгие лица. Фотограф хотел придать непринуждённость снимку — в переднем ряду гимназисты полулежат на полу, локтями опираясь на колени соседей. Одинаковые стрижки, форма и напряжённые глаза делают мальчиков похожими друг на друга. По верху дугой идёт надпись: D.S. M. Ditte Klasse, 1913 — Немецкая городская мужская гимназия, третий класс.