Елена Катишонок – Возвращение (страница 51)

Как-то зайдя, Алик застал друга за странным занятием: тот чертыхаясь прокалывал дырку в ремне, джинсы не держались на тощих бедрах. Из-за стены доносились невнятные голоса: Жоркина мать о чём-то спорила с отчимом. Жорка крутил острие ножа, лезвие соскальзывало, на ремне оставались светлые полосы. Голос отчима звучал громко, возмущённо.

— Тогда кто, скажи?

— Никого здесь не было, не пори горячку.

— Но куда-то же они подевались?

Дематериализовались, растворились в воздухе?

— Повторяю: никого. Найдутся. Были только маляры, но ты же не…

— Маляры закончили в четверг, а деньги я принёс в пятницу!

— Сантехник в пятницу проверял батареи.

— Ну какой сантехник интересуется Кантом? Покажи мне такого сантехника!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что сказал. Тю-тю денежки. В четвёртом томе лежали.

Жена что-то ответила, понизив голос, но Алик уже вспомнил. Не день — все дни слиплись как страницы промокшей книги, и в один из них, не дозвонившись по телефону, он пришёл к Жорке. Тот открыл, сонный: проходи. Из ванной слышался плеск воды. Друзья курили, ломая голову, где раздобыть денег. Жорка смотрел на часы и сосредоточенно прислушивался к звукам за закрытой дверью. Воду выключили, стало тихо, но вскоре скрипнула дверца, что-то со стуком упало. Жорка снова глянул на часы, зажёг новую сигарету. По коридору протопали торопливые шаги. Распахнулась и стукнула входная дверь, и по лестнице застучали шаги. Стало тихо. «Свалил», — Жорка глубоко затянулся. Рука у него дрожала, пепел упал на пол.

— Я пойду?

— Ты тут при чём… Он свалил, но может вернуться, забывчивый наш.

Жорка говорил об отчиме вежливоиронически: чуткий наш, рассеянный наш.

— А теперь можно.

Жорка направился в соседнюю комнату, Алик нерешительно встал в дверях. Его поразил письменный стол в виде подковы. Рассеянный наш был очень аккуратен: бумаги и журналы лежали ровными стопками, из книг выглядывали закладки. Видел бы он отцовского «мастодонта», который Алик почти забыл. Элегантный стол-подкова нипочём не мог бы содержать в себе презервативы.

Жорка, чутко прислушиваясь, одновременно быстро просматривал книги: брал за обложку, наполовину раскрывал и встряхивал. Книги были серьёзные, будто специально подобранные к высоким полкам тёмного дерева, на корешках имена, которые могли быть названиями (или наоборот), русские перемежались с иностранными: Тэн, The PRADO, Фейербах, Vasari, Vasari, Vasari… Многотомник Алика развеселил — почти так же называлась станция на взморье, захотелось отправиться туда прямо сейчас, из редакции всё равно попёрли, денег ни фига нет…

— Есть!!

Из чёрного неприметного тома выпали новенькие десятки, много розовых десяток.

— Это и есть категорический императив, — улыбаясь, Жорка выровнял книги и сунул добычу в карман.

Алик не помнил, сколько было тех десяток и надолго ли их хватило — время измерялось не часами, не днями, не поступками, а дозами, подвалами, чердаками, где сидели, лежали, делились шприцами люди разного пола и возраста, приведённые сюда общей целью. Картинки всплывали тусклые, до того похожие одна на другую, что это могла быть одна картинка, как один чердак или подвал. Это называлось категорический императив. Алик не понял, что это значит, и втайне был разочарован, что с императором слова не связаны. Это когда очень надо, пояснил Жорка. Руки у него больше не дрожали, глаза весело блестели. Зацепило, блаженно улыбался прежний — почти прежний — Жорка; на следующий день — или вечером того же дня, или послезавтра? — ничего не помнил, лежал тряпочкой. Добирались до Жоркиного дома, Алик нажимал звонок и плёлся вниз.

Сам он отрубался реже — балансировал где-то на грани, расплачиваясь за категорический императив разрывающей головной болью и горящим от рвоты горлом. Ненавистное утро наступало, не спросив, готов ли к нему Алик, и надо было стаскивать себя с дивана; то был его собственный категорический императив.

Спасибо тётке в бусах: в книжном какая-никакая, но зарплата. К Жорке забегал реже, потому нечаянно подслушанный разговор супругов обрёл смысл намного позже.

Сестре ни к чему знать об этом. Чердачно-подвальную тему, как и Канта с высыпающимися десятками, трогать нельзя.

…За стеной слева включили дрель. Она противно визжала, стенка за диваном начала вибрировать. Или кажется? Ваш отец очень медленно адаптируется, говорили Лере врачи.

Портреты родителей висят напротив входной двери, сестра сразу заметит. И с этих безопасных воспоминаний можно начать: вечер встречи считаем открытым.

А помнит ли Ника, как они встретились у киоска с мороженым? Она держала за руку сынишку лет пяти, в джинсовом комбинезончике и панамке. Мальчик вслух считал, сколько человек в очереди. Ника выглядела копией матери, только улыбка была другой. Приглашала в гости, записала в блокноте адрес. И вдруг рассмеялась: я балда, будто ты Полиного адреса не знаешь! И телефон тот же. Потом они гуляли по парку, мальчик был поглощён мороженым, как только дети умеют; вспомнились отпечатки зубов на сладком игрушечном Памире. Алик растрогался, заговорил о Марине, о дочке. Вот и приходите вместе, повторяла сестра. Действительно, почему бы не прийти? Захлестнула давно забытая нежность. Это моя сестра. Что бы ни случилось, у меня есть старшая сестра, хотя в тот яркий день он ощущал себя не младшим, а равным ей: мы взрослые, мы — родители, и мальчик со стаканчиком мороженого в руке — мой племянник. Малыш лизал медленно, время от времени втягивая сладкую жижу; разбухшая вафля предательски рухнула на сандалики вместе с мягкой блямбой растаявшего мороженого. Ребёнок обескураженно поднял глаза. Подожди, крикнул Алик, я сейчас! — и бросился к киоску. Мороженое кончилось; он перебежал в магазин напротив и купил бутылку лимонада. Мальчик восхищённо смотрел, как бутылка, ловко открытая Аликом о край скамейки, выплюнула пену.

Ника держала бутылку, сынишка глотал, прикрыв лот наслаждения глаза.

Что бы ни случилось, у меня есть сестра.

К тому времени в его двадцатишестилетней жизни случилось многое Марина — женитьба — рождение дочки.

…Лерочке только-только исполнился год, она косолапо топала по комнате и с готовностью тянулась к нему на руки. Дочка повернула — перевернула — его жизнь: год назад вернувшись из роддома, Марина протянула ему ребёнка: «Поклянись её жизнью, что ты больше никогда…». Марина знала про него всё — не потому что он исповедовался в каждом шаге, нет: она научилась угадывать его состояние.

…Тёща не знала ничего, да и не могла знать — ненависть к Алику душила её, задавливая все остальные чувства, с первого дня знакомства, когда Марина привела его в дом. Алик приготовился встретить такую же милую женщину, только пожилую — могла ли Маринина мама быть другой? Для храбрости всё же вмазался, задул, но самую капельку, для раскованности. Напряг и в самом деле исчез, и теперь Алик был готов говорить, говорить о чём угодно — хоть о философии Гегеля, хоть о выращивании риса или вымирающих видах животных; правильно вмазался, самое то.

При виде будущей тёщи оторопел от её несходства с дочерью. Вспомнилось сравнение:

как гвоздь на панихиду. Плотная кургузая фигура без шеи, глубоко утопленные глаза, короткие, даже на вид жёсткие волосы с проседью. Рот стянут щёпотью, никакая улыбка не просочится. «Мама, — Марина положила руку ему на плечо, — мы с Аликом решили пожениться, сегодня он переезжает к нам, ладно?»

Неужели эта колода — её мать?! Он улыбнулся, протянул руку и галантно шаркнул кедами. Марина прыснула, за ней он сам, всё ещё с протянутой рукой.

— Сначала переедет, а потом женится?

Говорила она скрипучим голосом, обращаясь к дочери, словно Алика не было. Марина смущённо замолчала.

— Что, ему жить негде? Так у меня не постоялый двор.

Чтобы как-то распорядиться протянутой рукой, Алик поправил пачку сигарет в кармане рубашки и вмешался в беседу.

— Вы, главное, не переживайте. Мы с Мариной уже подали заявление. Пока поживём у нас, моя мама будет рада.

…в чём он отнюдь не был уверен. Но тогда, под окрыляющим кайфом, ему казалось: обрадуется, конечно. В отличие от тебя, мымра. Стало весело. Не всё ли равно, где жить, если с Мариной? И не всё ли равно, рада будет его мать или нет, кто её спросит.

Женщина скептически взглянула на него.

— Жених… А как я знаю, вдруг он не женится?

Ничто не могло испортить Алику кайф — он был на подъёме, каждая частичка тела ликовала.

— В залог серьёзности моих намерений я вам оставлю свои парадные носки, — он с готовностью наклонился развязать кеды.

Лица мымры не видел. Услышал только: «Смотри, Мариша, наплачешься». Сняв кеды, он сидел на тёплом полу, вытянув босые ноги — ни «парадных», ни других носков не обнаружилось.

Он ослабел от смеха и долго не мог встать; оба хохотали.

Никому из двоих не могло прийти в голову что слова обернутся пророчеством.

Он хотел рассказать сестре про Марину, про дочку, но смотрел и смотрел, как серьёзный малыш на скамейке, его племянник, пил лимонад, а Ника придерживала бутылку.

Помнит ли она тот ослепительный день встречи, день мороженого?

В тот день он рассказал бы ей всё, ничего не скрывая, чтобы ложь — умелая, стыдная, ненужная — не стояла между ними теперь, когда оба стали взрослыми. Готов был распахнуться полностью — Ника поймёт, она всегда его понимала. Пускай она знает: он — чистый, вот уже год и два месяца не кололся и не закидывался, как обещал жене, вены показал бы — ни единой точечки. Косячок — это да, это святое.