Елена Катишонок – Возвращение (страница 52)

Не распахнулся, не рассказал: сестра повела мальчика за дерево, на ходу расстёгивая комбинезончик. Алик закурил в ожидании. Солнце прищурилось, и тень от скамейки побледнела, почти слилась с песком.

— Алька, нам пора, — торопливо проговорила Ника. — Попрощайся с дядей Аликом, — это уже сынишке, который вцепился в неё руками и спрятал голову.

Сестра улыбнулась.

— Ужасно застенчивый. Звони, придёте в гости. Буду ждать!

…может, и ждала, кто знает? Однако не позвонил — ни на следующий день, ни потом. Собирался, но что-то удерживало: то ли долгий пробел в их отношениях, то ли вечная его нерешительность. И чем дольше откладывал, тем более ненужным стал казаться звонок, так и не воплотившийся.

…Где давний яркий день и радостное чувство: моя сестра? Ту счастливую жизнь жил кто-то другой — вон он сидит на скамейке и всё ещё улыбается, провожая взглядом уходящие фигурки, большую и маленькую, а слепой старик в давно не стиранном спортивном костюме наблюдает за ними с дивана — не глазами, а памятью, — или тем, что от неё сохранилось.

29

— Это Мика, — повторила бабушка.

Мартын, Елизавета, Родион, Игнатий, Стефания, Мария, Дмитрий… Никакого Мики. Так можно называть ребёнка или игрушку. И почему «Мика», если на фотографии дедушка?

Имена звучали непривычно для слуха — в классном журнале преобладали Тани, Володи, Серёжи. Единственная Мария наотрез отказывалась от своего имени и требовала, чтобы её называли Мариной. Позднее в моду войдут экзотические имена: Эдуард, Регина, Злата — для того, чтобы лет через тридцать смениться Иванами, Дарьями… Мода повторяется: прилив — отлив.

Ника забегала к бабушке после школы, сбрасывала ранец. Делать уроки не хотелось. А подай мне, золотко… Альбомы стали тяжелыми для её рук. Куда-то подевалась и потому забылась большая фотография с загадочным Микой. Ника путала многие лица. Кто здесь

Артемий? Где Мартын и где Родион? Если бы можно было надписать имена, как на тех бумажных куклах, которые она в детстве вырезала из бумаги! Владислав, Игнатий, Мария, медленно перечисляла бабушка, но Ника торопилась увидеть знаменитое платье, о котором рассказывала мама; дальше, дальше! Вот: Лидия стоит рядом с отцом, их головы почти соприкасаются, матросский воротник немного съехал в сторону. Снова мама, на этот раз в расклешённом пальто, на шее светлый шарф. Она же на велосипеде, в клетчатом плаще и сдвинутом набок берете. Лидия с кошкой на руках, а мама не хочет ни кошку ни собаку. Высокая девочка-подросток в полосатом купальнике — тоже мама; мама… мама… Сёстры вдвоём: одинаковые тёмные платья, стянутые ремнями, галстуки со значками, высокие зашнурованные ботинки; на головах пилотки. Мама с Полей — пионерки? Инка не удивилась: а что такого, мы же пионерки.

Второй альбом, в кожаной обложке с полысевшими вытертыми углами и тусклой позолотой обреза, лежал в самом низу. Многие страницы пустовали. Судя по неровным клочкам, некоторые карточки приклеивали для надёжности, а потом выдирали, оставив пустые места. На первой странице красовалась церковь: одинокая, с высоким острым шпилем и строгим крестом. Ни подписи, ни года; церковь и церковь.

— Кирха, — поправила бабушка, — кирха, где Мику крестили.

Незнакомое хриплое слово Ника пропустила, потому что всплыл таинственный Мика, подтвердивший себя на следующей странице светлоглазым малышом, воткнутым в пышное белое платьице. Малыша держала на коленях женщина со вздёрнутым носом, тоже светлоглазая и светловолосая. Та же курносая женщина запечатлена на свадебной фотокарточке — длинное белое платье, фата до пола, букет в руке. Рядом и жених — чёрный костюм с бутоньеркой, гладко выбритое лицо под волосами, разделёнными прямым пробором. Старомодные дядька и тётка интереса не вызывали, зато в карточку с ребёнком всматривалась долго. Такие же пухлые ножки маленький Алик просовывал сквозь прутья детской кроватки. Впоследствии Ника узнае́ т этот обнимающий жест у Мадонны на музейных полотнах, открытках, узнае́ т оберегающие руки, словно они могут защитить и спасти дитя.

— Кирха, — повторила бабушка, словно откашлялась, — свекровь моя чухонка была.

Вон та остроконечная церковь — кирха; а чухонка кто, неряха? Мама ругала: где ты так зачухалась, опять за сараями? Когда играли в прятки, то первым делом за сараями прятались: там узкий проход и почти вплотную проходит забор, однако можно вляпаться в кучу. Когда братишка приходил с чердака, где они торчали с Вовкой, зачуханным, она снимала паутину с его пальтишка, а он дрожал от страха: боялся пауков.

Чухонка оказалась самой настоящей финкой, которая носила марсианское имя Улла, а в альбом попала по уважительной причине, поскольку была матерью деда, Доната Подгурского, и Мики. Вернее, сначала — Мики, Донат родился спустя два года.

— Свекруха моя покойная. Твоя прабабка, — добавила бабушка.

Старомодный дядька рядом со «свекрухой» был не кто иной, как Матвей Подгурский, Никин прадед.

— Финляндия же за границей? И прадедушка чухонец?

То, что для бабушки было кристально ясно, Нике только приоткрывалось, порождая путаницу в голове. Сначала Финляндия никакой заграницей не считалась, а потом вдруг стала, вот и пойми. Финны жили в России, как и вся Финляндия, но в учебнике истории про это ничего не говорилось — там изнурённые рабы строили в Египте пирамиды под палящим солнцем, им было не до Финляндии. Старинная фотография позволяла рассмотреть витиеватую вышивку на платье чухонки, с от воротника донизу.

— …первым делом утром ставит кофейник на плиту и знай дует кофий весь день, как у них заведено. Мельница своя была… Насыплет зёрна, сядет и давай ручку крутить. Кофейный дух идёт по всей квартире; и не захочешь, а выпьешь чашечку.

— Your breakfast, madam.

Подносик, синий форменный рукав; в чашку льётся горячая струя. Так выглядит улыбка судьбы: финка наливает кофе правнучке своей неизвестной и давно покойной соотечественницы.

Стюардесса с готовностью ответила на улыбку, не зная, что Ника улыбнулась девочке, которая разглядывала старинные фотокарточки. Девочка задавала бездумные вопросы.

Почему так звали — Мика?

Где они жили, в Финляндии?

Дедушку тоже крестили в кирхе?

Выборг — это где?

Бабуль, а почему нет фотографии с твоей свадьбы?

…Не так скоро, золотко, я за тобой не поспеваю. Мику назвали в честь свекровкиного отца, чухонское имя. Дом они купили на Малой Портовой, её в советское время как-то иначе назвали… вертится на языке… Неподалёку медицинское училище. Дом знатный; они жили в бельэтаже.

Загадочные слова, выслушанные вполуха, по дороге домой начинали жить отдельной жизнью. Жили в бельэтаже, потому что часто стирали бельё — целый этаж натянутых верёвок звенящий таз и связка прищепок на шее курносой блондинки. Наверное, двор был маленький или тёмный. А бабушка, что чухонка зажиточная…

Наступал следующий раз, и накапливались новые вопросы, прежние отступали, забывались, и бабушка перебирала знакомые имена незнакомцев из альбома, нет-нет да и вставляя новые.

Красивая карточка, смотри! Вячеслав прислал из Варшавы, он мануфактурой торговал. Нет, на карточке не Варшава — Париж, там должно быть мелкими буквами напечатано, прочитай, а то я без очков не вижу.

Деда? Нет, его в кирхе не… не крестили. Ты погоди: давай, я тебе гренки поджарю, как ты любишь, а то в школьной столовке вас бог знает чем кормят… За дом просили дорого. Царские деньги дорогие были, не то что нынешние. Ты кушай, я чайку заварю. Я со слов свекровки знаю, это было до того как мы с Донатом поженились. Отец её приехал из Выборга и настоял, чтобы купить. Может, сам и купил? Он лесом торговал, у него своя лесопилка была, хозяйство богатое.

Что карточки нету, так мы с дедом твоим и не венчались, не хотел он в церковь идти. Расписались в ратуше, это вроде теперешнего загса. Сниматься на карточку я сама не хотела — одета была не по-свадебному, в простое платье да жакетку, к тому же ноги промочила, как сейчас помню.

Вот те на! Чухонка вон в каком роскошном платье — небось они на машине с шарами и куклой приехали, не шлёпали пешком под дождём.

Упоительно пахли гренки, на кухне было тепло. Бабушка смеялась и качала головой.

Ну, ты выдумщица! Машина, шары… В то время карету с лошадьми нанимали, а зимой сани. Свадебный поезд нарядно украшали, чтобы люди видели!

— Какой поезд — ты же говорила, сани?!

И снова бабушка смеётся, а гренок ловко соскальзывает со сковородки на тарелку, как сани с горки.

Ты меня уморишь, золотко… Кушай, кушай…

У бабушки можно было засесть с ногами на диван и читать, отмахиваясь от напоминания об уроках, и разговаривать. Эти разговоры начинались с неповоротливых альбомов, усыпальниц кем-то запечатлённой прежней жизни, и сворачивали на малозначительные, но любопытные подробности, уводя от человека с игрушечным именем Мика, тем более что пропала большая фотография с рядами крохотных лиц под одинаковыми фуражками. Пропала, а потом нашлась: оказывается, выскользнула из альбома и лежала на дне шкафа обратной стороной, притворившись обыкновенной картонкой, — но бабушке нездоровилось, и смеялась она реже.

…вот она; спасибо, золотко. Я вздремну немножко, ты сама посмотри. Хотя ты сколько раз уж видела… Полное имя? Не знаю; Мика и Мика, в честь его финского деда, тот ему наследство отписал. Да какое там наследство, Мика и не дожил… Я не говорила? Принеси-ка мне стакан и таблетки, на столе в кухне лежат. Мика на войне сгинул. Да, за родину. Как и твой дед. Убили.