Елена Катишонок – Возвращение (страница 44)

Работа работой, да мы же молодые! По вечерам на танцы бегали: нагладишь единственную шёлковую блузку, мамину юбку выходную довоенную, туфли чиненые-перечиненные — и на площадку. Меня в дамский зал перевели — я волосы научилась укладывать сверху валик, а до плеч локоны. Все на танцы бегали: молодые женщины, девушки вроде нас, а то вообще школьницы. Больше негде было знакомиться. Парней на площадке мало, но Лидуська никогда стенку не подпирала — вокруг неё мужики так и вились. Она была красотка, а я — так, с боку припёка. Хотя молодая я тоже была хорошенькая, но куда мне до неё! Когда Лида шла на свиданье, меня брала: учись, мол, как с ними надо. Мы тогда с Павликом познакомились, он только-только в армии отслужил. Пришёл бриться. Помню, как я тогда на подбородке ямочку заметила. Отца на фронте убили, мать — они в Мелекессе жили — ждала Пашку домой. Он был рукастый, работал в вагонном депо. Гуляли вместе: с Лидусей два кавалера, кто кого переговорит и выпихнет, а со мной Пашка. Пройдёмся, сядем на скамейку. Лида как королева, два валета по бокам. Она молчит — и вдруг: «Вот смотрю я на вас, мальчики, и думаю: кого я люблю больше, Володю или Юрика?» Те млеют, а Лида спокойно поворачивается к Пашке: «Может быть, тебя, Павлик?..» — и мне подмигивает. Она как-то пригласила его на белый танец. Он культурно танцевал, не как другие, а то придёшь, бывало, домой, блузку снимешь, а она вся залапана на спине, где лифчик застёгивается.

Зачем я тебе про такое, сама не знаю. Не то говорю.

Ника сидела неподвижно. Только бы досказала.

Тётя Лена помолчала, уставившись в гравий дорожки.

— Ну, что… Павлик мой мечтал на курсы пойти, чтобы работать в милиции. Милиция вроде армии: кормят сытно, дают форму, койку в общежитии; Пашка-то снимал угол. И собрался в свой Мелекесс, маму проведать. Отписал ей, что девушку встретил, Леной зовут. А тут Лидуся на танцы зовёт. Я не пошла — моя очередь была полы мыть в квартире. Пашка в дверь, а я на коленках ползаю, лицо красное, сама лохматая. Лен, я попрощаться пришёл. Оказалось, из-за Лидки. Подружка, с первого класса вместе, Павлика моего увела как нечего делать. И не нужен он ей был ни на вот столечко — за ней кто только не бегал! Чем-то Лидка парней приваживала… На танцах она сказала: ты же не знаешь, какая я женщина… Женщина? — да мы девчонки были! Сказала — тот и голову потерял.

Ушёл, а я так и стою на коленках на мокром полу.

Пауза. Вагонное депо обернулось Второй Вагонной улицей. Ирония сюжета.

— Так и жила — холодно, стыло: ни парня, только работа. Девчушка, что в мужской зал пришла, выскочила замуж за пожилого фронтовика. Мне на работе легче делалось: бабы приходят, у каждой своя печаль. Они думали, я заговоренная: всегда весёлая, смеюсь. А я тоску свою забалтывала. Почти год минул, а тут Лида заявляется: приходи, говорит, на крестницу свою посмотреть. Я знала, что она родила, мы же не виделись. А тебе в рожицу заглянула — вылитый Пашка! Лидуся сама выбрала имя: Вероника; вроде в честь тёти Веры, бабки твоей, но понаряднее. Ты, спрашиваю, замуж вышла? Лидка в ответ смеётся: больно надо! Что бы она сказала, если бы Паша вернулся?

В парикмахерской всякого наслушаешься за одной московский артист ухаживает, другую герой-лётчик охмуряет, аж с Любовью Орловой сравнил. А повернётся перед зеркалом — чулки штопаные да старая кофта растянутая; вот тебе и Любовь Орлова. Зачем, думаю, хвастаются, врут? А потом поняла: они мечтали. Как иначе выжить после войны?

Лидуся стала работать в исполкоме, там и комнату получила как мать-одиночка. Хорохорилась — вся жизнь, мол, впереди, — а жизнь её ждать не стала, ушла не догнать. Очередь за ней не стояла — кому нужна красотка с дитём, если вокруг девок полно? Денег не хватало — за погибшего отца по аттестату больше не платили, а Лидкина зарплата — кошкины слёзы, в парикмахерской хотя бы чаевые перепадут. Я к ней заходила — мы же с первого класса вместе, кто мне ближе? Зато у ней другие подруги завелись, я там ни пришей ни оторви, все культурные. По пути хотя бы килек куплю, она на одной жареной картошке сидела. Спасибо, моя клиентка когда-никогда вместо чаевых фрукты с базы приносила. Приду гляну на тебя — и жалею, что не я родила. Моя мама всё повторяла: любовь отболит, а жизнь останется; так и вылечила меня.

…Вспомнилось зимнее утро, когда тётя Лена несла её на руках в больницу — бегом, скорее! — на ходу поправляя сползавший плед. Как несла бы свою дочку. И в машине плакала — над своей дочкой.

День угасал.

— Потом она с Сергеем познакомилась. Он всё кругами ходил, ни бе ни ме, да Лидуся не торопила.

Ничего в лице тёти Лены не изменилось, голос тёк ровно.

— …поняла, что вспугнёт мужика.

Зачастила ко мне в парикмахерскую и выходила такой куколкой, загляденье! Вот он и загляделся. В гости ходил, звал в Сочи, на курорт. А Лидка возьми и скажи: не с того, мол, начинаешь, ты бы сначала в загс пригласил, а в Сочи я сама могу съездить в отпуск. И поженились; Алик родился. Я за неё радовалась мужик надёжный, при квартире, зарплату в дом — живи и радуйся, нет? А она за командировки сердилась. У меня мама болела, я после работы к ней в больницу бегала. Когда совсем ей плохо стало, я Лидусе звоню, а она как закричит: забудь сюда дорогу!.. Что, почему?! Так мне горько стало… Лидка порох, я знаю; остынет — явится. Но нет, не пришла. Беру трубку звонить — и кладу, обида душит. Так она и не появилась, даже когда я маму хоронила. Словно дружбы не было.

Быстро темнело. Фонарь, наоборот, стал гореть ярче. Сумерки затушевали кусты.

— Так и живу, — грустно улыбнулась тётя Лена. — Три года назад познакомилась с одним, он у нашей витрины останавливался. Постоит и уходит. Он вдовый, моя любовь давно выгорела, другой не досталось. Два обломка — что он, что я. Расписываться не стали. Ну, да это тебе неинтересно. Ты приходи, киска, научу тебя волосы укладывать. Ну, дай бусю!..

Блики фонаря качались в тёмной воде канала.

Сейчас, много лет спустя, посмотреть с той скамейки — заурядная фабула для дамских романов: он плюс она плюс разлучница-подруга. Герой-любовник исчезает с горизонта, она стрижёт чужие головы, а подруга остаётся с ребёнком на руках. Истасканный и вечный сюжет пронимает насквозь, если ты тот самый ребёнок, нетерпеливо ждущий, когда мама принесёт из кухни сковородку с жареной картошкой.

…тот самый ребёнок, у которого могла быть другая мама.

Проходили, виляя, полупустые трамваи, фонари на бульваре уходили вдаль, в перспективе выстраивая цепочку сливающихся огней.

Самое вкусное воспоминание детства: тонкие жёлтые полупрозрачные ломтики с поджаристой корочкой, обволакивающий сытный аромат подсолнечного масла, ласковый мамин голос: «Осторожно, горячо!» Вроде бы листаешь всё ту же книгу, но спутаны все сюжетные ходы, любовного треугольника нет — есть только мама и ты. Ты сидишь с полным ртом, болтая ногами, и перекатываешь во рту горячий ломтик картошки. Вредная Людка не высунулась ещё с ядовитыми словами, что у тебя нет папы, о чём ты вообще не задумывалась. Со временем у мамы появился муж, а у тебя папа — суррогат, заменитель, вроде кастрированного кофе без кофеина. Появился, а потом ушёл с портфелем, выплюнув ядовитые слова. Они долго мучили, но сегодня можно их забыть.

Когда лучшая подруга крадёт жениха, не станешь спасать ребёнка воровки или мстить через пятнадцать лет таким убогим способом.

Вероника пыталась представить ту, молодую, мать. Любая жизнь — роман, ибо судьба не скупа на фантазии. Лидия внимательно присматривалась к Сергею. Подрастала дочка, всех ухажёров давно сдуло, так что раздумья, кого из двоих или троих она любит больше, не посещали. Скоро стукнет тридцать, и молодость сменится моложавостью. Подруга Муза который год уверяет: «Мне тридцать, как говорится, один». Это наводило на мысли семейного свойства. В доме нужен мужчина — повесить гардины, наколоть дров или покрасить подоконник. Не потому что сама не могла — в эвакуации многому научилась, разве что гардины не вешала — не было гардин. Их и сейчас нет: обязанности занавески на Второй Вагонной исполняла старая кружевная скатёрка, висеть ей и висеть, выглядело даже стильно. Но требовался настоящий муж. Ему не нужна твоя сноровка — ему хочется, чтобы ты была слабой женщиной, нуждающейся в его заботе, а не пильщиком и не маляром. И чтобы была красивой. Михайлец немного старше, что хорошо — придаёт солидность, кого попало не стала бы приваживать. Есть устойчивая специальность и квартира, разве что фамилия подозрительно молодецкая, но что толку в её звучной фамилии Подгурская, коли она девичья, в двадцать семь-то лет? Пора, пора менять — статус, адрес, фамилию, лишь бы навсегда забыть о Второй Вагонной со скандальной соседкой. Замужем уютней.

Маленькая Ника помнила, как мать с улыбкой повторяла эту фразу — замужем уютней — и новой подруге Лизе, и не очень новой Музе, и любимой, тёте Лене. Лиза и Муза со своими зудящими именами незаметно пропали, зато тётя Лена была всегда.

Как-то раз она принесла первый в Никиной жизни апельсин. Ярко-оранжевая пористая кожура пахла свежим холодом и чем-то до сих пор неведомым. Тётя Лена простым ножиком превратила его не то в кувшинку, не то в раскрытый тюльпан, и девочка, затаив дыхание, ждала, что сейчас оттуда встанет Дюймовочка, но внутри сидел раздетый лохматый шар: апельсин. Его разделили на дольки, и Ника медленно жевала, чтобы хватило на подольше. Мама с тётей Леной не стали пробовать. Аромат апельсина долго жил во рту и почему-то в носу, ладошки пахли апельсином. Когда появилась книжка про Чиполлино, Никины симпатии были прочно отданы цитрусовым. В другой раз у тёти Лены в сумке оказался новый фрукт, расцветкой похожий на жирафа, жёлтый с коричневыми пятнами. Это банан, улыбнулась гостья, дёрнула за жирафовую шкурку и еле успела подхватить вяло свесившуюся сосиску, сладкую, как мёд.