Елена Катишонок – Возвращение (страница 45)

Второй банан она попробовала в роддоме соседка по палате угостила — муж из дальнего плавания привёз. Шкурка была ровного жёлтого цвета, без всяких пятен.

…а в Америке с изумлением узнала, что бананы с пятнами — попросту гнилые, их выбрасывают. Это удивило, но не так как знание, что в пятидесятые годы в Городе попадались экзотические фрукты. То ли хранить не умели, то ли продавать не успевали — не рассылать же в овощные магазины, в самом деле. Бананы портились, и тогда очередную партию распределяли среди избранных или сплавляли по-тихому, чтобы один очутился в сумке парикмахерши на радость маленькой девочке.

Девочка давно выросла, но только полчаса назад услышала живые слова о своём биологическом отце, которого любила не мама. И — что? Когда была подростком, хотела знать о нём как можно больше, разыскать, услышать голос, увидеть. Жадное детское любопытство давно погасло. Вагонное депо, мечта стать милиционером, загадочный город Мелекесс и чужой человек, случайно ставший её отцом.

Любовь отболит, а жизнь останется. Чужие мудрые слова пришлись Нике точно по мерке. Только зачем ей жизнь без любви?

26

Oh, yesterday came suddenly… Жоркина любимая. Yesterday. Сегодняшний день вылупливается из вчерашнего — и сам, старея, становится вчерашним, yesterday, чтобы из его праха вырос день завтрашний. Жизнь складывается из бессчётных слоёв прожитых «вчера», поэтому сугроб по дороге в детский сад, отцовские руки, подбрасывающие его в воздух, холодный страшный март, жизнь с женой и дочкой, смерть матери — всё это одно многоликое вчера. Память снимает прожитое слой за слоем, будто капустные листья, и заставляет тебя проживать каждый из похороненных дней заново — заживо, как только что прошедший.

…Поездка в Закарпатье не состоялась. Мчащиеся машины насторожённо замедляли ход, но не останавливались — пёстрая толпа юнцов не внушала доверия. Щедрое тёплое лето, дойдя до августа, внезапно передумало, зарядило дождями. Мокрый лес сделался хмурым, неприветливым, и Алику казалось, что кончилась увлекательная игра; гитара рядом с диваном осталась единственным напоминанием. Пойдёшь работать, объявила мать.

Она нашла для него тихую нишу в молодёжной газете, где влачил сонное существование «Клуб юных журналистов» — своего рода почтовый ящик. Анкета Олега Волгина благополучно прошла чистилище отдела кадров. Ему выделили корявый письменный стол и зарплату в сорок рублей. «Юные журналисты» присылали стихи, рассказы вроде школьных сочинений на свободную тему и задавали пытливый вопрос: как стать настоящим журналистом? От Алика не требовалось отвечать, его работой была сортировка писем — «сортир», как шутили штатные сотрудники. На «сортир» он не обижался, в журналисты не стремился, даже если бы знал, как это сделать, однако хотелось быть похожим на них. В свитере и джинсах, с густой вздыбленной шевелюрой, он чувствовал некую причастность к этим людям и боялся, что его не принимают всерьёз. «Не курите эту отраву, деточка», — хрипло бросила пожилая замредакторша, увидев у него пачку «Примы». Курили в редакции все, кроме уборщицы, курили и пили. Малолетке из «сортира» не наливали, но потом усовестились — именно Алика посылали за вином и сигаретами. Мелочи вроде отнести-принести гранки, смотаться в типографию или поточить карандаши подразумевались сами собой — он был юнгой на корабле, мальчиком для битья.

Как же давно это было, хотя всего-навсего вчера, yesterday.

Now I long for yesterday… Он тосковал по несостоявшемуся. Хотел рисовать, но желание не передавалось руке; на гитаре наловчился бренчать, но до настоящей игры не дотянул. Пипл в парке поредел, что-то кончилось: одни отпали, как осенние листья, другие образумились и готовились к экзаменам, а самые фанатичные снялись с места, подавшись на поиски загадочной «Системы». Мать убрала гитару в шкаф. Если её случайно задевали, струны отзывались придушенным стоном.

Сильно не хватало Жорки. Жизнь, обречённая на успех, ковровая дорожка, по которой он уверенно отправился покорять столицу… Правда, случилась неожиданность: Георгий Радомский блестяще окончил школу, но медаль ему не досталась — «не проявлял надлежащей активности в комсомольской работе». Комсомольская работа не входила в число школьных предметов, зато входила физкультура; по этой-то важной дисциплине оценка была снижена на балл, из-за «четвёрки»

медаль укатилась в другом направлении. Едва заметная щербинка на стекле, лёгкое облачко в ясном небе, крохотная складка на расстеленном ковре, и одним козырем стало меньше. Жорке предстояло сдавать вступительные экзамены, с чем он и отбыл в Москву.

…тем удивительнее было столкнуться с ним в городе в середине октября, когда он, вместо того чтобы сидеть на лекциях в МГИМО, стоял в киоске в очереди за сигаретами.

Жорка не поступил в институт. Ошеломлённо слонялся по Москве, снова и снова прокручивая в голове вопросы каждого экзамена, пока решился позвонить отцу. «Отыгрались, с-суки, — выругался тот. — Приезжай домой».

Капитан Радомский быстро связал недавние события: появление в его жизни Мары миротворческую миссию старпома, ссору. Не известно, воспользовался ли тот адресом, по которому капитан его послал, но рапорт отправил в пароходство незамедлительно. Пока там из скупых строчек выжимали сочные детали, капитан ждал решения на берегу, просчитывая возможные сценарии. В самом скверном случае могут закрыть визу на год… или больше. Вызванный на ковёр, он получил длинное внушение, чем распиналовка и ограничилась — скоропалительная женитьба спасла его от более жёстких санкций. И тут позвонил из Москвы Гоша. Даже в зрелом возрасте сорока шести лет нелегко принять, что если отцу шьют аморалку, то сын обречён на недобор баллов в МГИМО; сообщающиеся сосуды. «Возвращайся, — повторил Эндрю, — деньги-то есть?»

Деньги были, поэтому возвращение затянулось, а как он оказался на Казанском вокзале, откуда никогда не ходили поезда западного направления, и как шился с чужой подозрительной компанией, отцу не рассказал — это грозило «вырванными ногами». Зато Жорка разжился анашой.

Это сестре не нужно знать. Один глоток — в память о той встрече, один глоток.

В Старом парке Жорка рассказал о своей московской эпопее. Про фиаско с институтом ограничился фразой: «Москва бьёт с носка» — бросил легко, словно ничего такого не произошло. Москва нанесла удар с оттяжкой.

Родительских денег Жорке хватило не только на «травку». Погуляв по городу и поездив в электричках по Подмосковью, он отдал должное не только памятным местам, но и аптекам: чем дальше от центра, тем более беззаботными оказывались продавцы. Покупаемые для отвода глаз марганцовку, пипетки и прочую дешёвку Жорка выбрасывал или «забывал» в электричке. Пакет с «колёсами» он отдал Алику на хранение — мать работала в институте фармакологии, вдруг что-то заподозрит? Он напрасно волновался. Мать одолевали другие заботы: в лаборатории неприятности, возраст изводил перепадами настроения (пришлось даже прибегнуть к транквилизаторам), а тут ещё мезальянс Андрея совсем уж оскорбительный. А сын измучен экзаменами, бесплодной гонкой, и теперь ему необходимы отдых и внимание, мальчик очень исхудал. Бывший муж не делился с нею догадкой о причине недобора, но согласился: Гоше необходим отдых, а в следующем году непременно поступит. И кстати, дипломатия да политика дело не безобидное, пусть идёт в медицинский.

Жорка заявил о готовности стать врачом и записался на подготовительные курсы.

Во рту стояла сухая горечь от сигарет, и всё же Алик закурил новую. Редактировать своё прошлое на шестьдесят третьем году жизни –

дело противное, нечистое; но не этим ли ты занимался раньше?

Первый опыт он приобрёл на первой своей работе. Та самая тётка с хриплым голосом и предложила «маленький оживляж» — поручить Алику «причёсывать» письма юных дарований для публикации. Счастливые авторы, зачарованные собственным именем на газетной странице, не замечали лёгкой правки, как и сам он не заметил десятирублёвой прибавки к зарплате — вино было дешёвым, но и покупал он его чаще. Мать, надо отдать ей должное, спокойно приняла его курение, но об остальном не догадывалась, ибо кому же придёт в голову, что можно закидываться колёсами и запивать бухлом. А запах объяснял легко: день рождения сотрудника («неудобно было отказаться, мам») или День печати; да мало ли? Ложь — это тоже редактирование, поэтому спустя сорок пять лет ты куришь над раковиной, тщательно «причёсывая» своё вчера для грядущего завтра.

Рано, хмурилась мать, щёлкая зажигалкой смотри, сопьёшься. Такое говорят для острастки не всерьёз; если боялась по-настоящему — промолчала бы. Вскоре ему стукнуло восемнадцать, и хоть он давно перестал горевать о серебристой стрелочке, праздник есть праздник. А когда военкомат его «поздравил» повесткой, матери стало не до нотаций. Жорке вызов в это заведение пока не грозил — он был на год младше.

Что-то тяжело загрохотало на лестнице, женский голос взвизгнул: «Осторожно!» Купили мебель. Или холодильник. Идиотка; раньше надо было кричать «осторожно», теперь-то что. Слышалось кряхтенье, гулкий выдох и мат. Хоть бы выше, хоть бы не надо мной. Сильно хлопнула дверь наверху, что-то тяжело и тупо стукнуло в потолок — и поехало, поехало: волокут. О чёрт, за что?! Глотнуть — и срочно вернуться в yesterday, где смеялся Жорка, но