Елена Катишонок – Возвращение (страница 24)

Ника напряжённо смотрела в учебник. Алику не было никакого дела до неизвестного Виктора Борисовича, потому что Матиуша пригласили в гости иностранные короли.

— Вы из поликлиники? — вежливо спросила мама.

— Собственно, я… то есть да, мне в регистратуре дали ваш адрес, и я решила…

Тётка замолчала.

— Что же вы решили? — мягко продолжала мама. — Проведать меня на дому?

Гостья крепко держалась за перчатки.

— Вы… вот я вижу, у вас у самих дети, вот я и подумала…

Мама засмеялась обидным смехом.

— Поверьте, что ни регистратура вашей поликлиники, ни Виктор Борисович не имеют к этому никакого отношения. Ни малейшего, — повторила строго. — Как, вы сказали, вас зовут?

Алик точно знал: ничего тётенька не говорила.

— Я, собственно, Валентина… Валя, — растерялась та.

— Красивое имя, — похвалила мама, — такое… гладкое.

Мальчику стало не по себе за маму и за гостью, которая не знала, что делать со своими перчатками. Мама села к столу и закурила папиросу. Тётенька почему-то не садилась и вцепилась в перчатки, словно держалась за них.

— Вы, значит, курящая, — криво усмехнулась она. — То-то от него табачищем несёт, как от вас приходит.

Алик любил смотреть, как мама курит. Она держала папиросу, чуть отставив руку в сторону, и медленно выдыхала дым.

— Я так и не поняла, — рука не спеша потянулась к пепельнице, — что вы хотели мне сказать?

У Валентины-Вали покраснело лицо.

— Что ж тут, собственно, говорить, — она запнулась, — когда вы сами знаете. Человек он женатый, семью имеет, а вы…

Мама чуть нахмурилась и прикусила папиросу.

— Мне нет никакого дела до матримониального статуса моего лечащего врача.

Тётка нерешительно переминалась.

— А вы… может, вы бы к другому доктору?.. — Голос её звучал просительно.

— Не помню, — мама прищурилась, — не помню, чтобы я с вами советовалась.

— Вот вы как…

Сейчас она разорвёт свои перчатки.

— Вы, конечно, культурные… — тётенька стала совсем красная, — а я хоть и простая, собственно, женщина, только Виктору Борисычу законная жена. А не брошенка какая-то!

При чём тут брошка, удивился Алик.

— У вас, милочка, в голове полный раскардаш… Или вас ввели в заблуждение в регистратуре? Я не брошенка — я вдова. Попейте элениум, это помогает.

Она говорила в спину уходящей толстухи. Та, не оборачиваясь, толкнула дверь, ударившись, — дверь открывалась в другую сторону, — и стало так тихо, что было слышно, как мама дунула в папиросу; чиркнула спичка.

…Папиросы — куда они подевались? Мама покупала папиросы, и он предвкушал уже пустую коробочку с горьковатым запахом. А потом их потеснили — и вытеснили — сигареты, плоские и круглые, дешёвые, из которых высыпался табак, и дорогие — плотно набитые, без фильтра и с фильтром.

…Слово «культурные» люди произносили с такой интонацией, как будто обзывались. Эта тётка обзывалась не так обидно, как Вовкин отец, но Алик всё равно не понимал: разве плохо быть культурным? Он сначала подумал, что толстуха тоже культурная — боялась наследить, а потом зачем-то выдумала, что мама взяла её брошку. Он отгородился от разговора «Матиушем», но невольно прислушивался. Почему мама так строго разговаривала с Валентиной, а та даже не села, только крутила свои перчатки. Таким голосом мама часто говорила с тётей Полей.

А смысл разговора был прост, как промокашка, объяснила Ника: приходила Витина жена. На вопрос «зачем» она покрутила пальцем у виска:

— Ну ты даёшь, парень! Не «за чем», а «за кем». За Витей своим драгоценным.

— А мы — культурные?

— При чём тут?..

В темноте было легче рассказать о том, как Вовку бьёт ремнём отец, а ему, Алику, обещал оборвать уши. И что обзывал «культурными», будто это самое плохое.

Дядя Витя пропал не насовсем, он звонил по телефону. Мама снимала трубку и сразу бросала её. Несколько раз Алик видел его на улице и прятался в ближайший подъезд, иначе пришлось бы здороваться, как делают культурные люди. Вообще с этим словом он запутался — видел, как учитель физкультуры курил около кино с каким-то дяденькой, а потом громко харкнул в сугроб, и оба пошли не оглядываясь. Ника засмеялась, когда он рассказал, и добавила: «Учитель физкультурный а не культурный. Лучше за своим носом следи, а то придётся тоже… в сугроб».

Той зимой она ушла жить к тёте Поле — готовилась к экзаменам, обещала вернуться, но не вернулась никогда.

— Через пятьдесят с лишним лет можно спросить, почему, — произнёс вслух. — Обязательно спрошу.

Только что это изменит?

15

Аэропортовский автобус плавно подъехал к отелю. Некоторые лица были Нике уже знакомы. Негромко переговариваясь, у лифта стояли корпоративные молодцы. Пожилая женщина со свитером, обвязанным вокруг поясницы, подавила зевок, и лицо исказилось некрасивой гримасой. Семья с мальчиком лет семи и спящим малышом — он безвольно висел в нагрудной сумке отца — только что отошла от стойки. От усталости и напряжения (несколько рейсов из-за тумана перенесли на следующее утро) лица выглядели пепельно-серыми.

Номер встретил неподвижной тишиной. Эту безукоризненную нежилую чистоту мог нарушить кто угодно: молодая семья, спортсмен участник конференции, озабоченный опозданием. Вероника поставила сумку в угол, чтобы не задеть. Устало потянулась: спать, спать — не в аэропортовском кресле, когда голова падает на грудь, а в настоящей кровати, с одеялом и подушкой; однако сначала — в душ, смыть усталость.

Алик не отвечает на звонки, что понятно: рейс отложен, она предупредила.

Тёплая вода пузырилась ароматной лавандовой пеной. Отпускало долгое напряжение, тело расслаблялось, так бы и уснула в ванне. Завернулась в огромное толстое полотенце и пошла в комнату, по пути умилившись телефону, заботливо повешенному рядом с унитазом.

Безликость комнаты нарушилась: кресло с выгнутой спинкой куталось в Никину куртку, маленькая сумка рассматривала в зеркале своего двойника, большая гостеприимно распахнула молнию.

— Вот ещё, — пробурчала транзитная пассажирка Подгурская, — приручать надо стены, в которых живёшь, а не гостиницу.

После ванны необоримо потянуло в сон. Она поставила заряжаться телефон и компьютер и буквально вползла под одеяло. Возвращение в Европу; я почти дома.

В Городе первым делом приходила к старому дому. В этот раз они с Аликом придут вместе. Он уже ждёт её на углу: худой, в строгом костюме, с модно обритой головой, похожий одновременно на бармена и на делового парня, только без компьютерной сумки. Потянулся к ней: ну, здравствуй, сестрёнка, долго же ты собиралась, и потянул за руку. Название улицы поменялось, а дом остался прежним. Парадная дверь заперта. Мы пойдём через двор, улыбнулся брат. В коридоре было темно, ладонь липла к сыроватым тусклым перилам. Смотри, девятка всё так же болтается, засмеялся Алик. Он вытащил из кармана погнутый гвоздь и вставил в скважину. — Что ты делаешь, там ведь чужие люди живут! — И мы чужие, — брат уверенно распахнул дверь. — Я всегда ношу его с собой, — он поднял в руке гвоздь, — и мы всегда тут жили и будем жить. Заходи, там никого нет, — он отступил на шаг, — я пока Вовку проведаю.

Ника обернулась. Алик спускался по лестнице только выглядел иначе: сутулый обрюзгший старик, редкие седые волосы на затылке слежались от подушки, спину крест-накрест перечёркивали подтяжки. Перед ней чернел дверной проём. Брат не возвращался; в доме стояла плотная, неподвижная тишина. Не входя Ника тихонько закрыла дверь, однако девятка перекувыркнулась и повисла качающейся шестёркой. Алик, это квартира номер шесть, — закричала она, — шесть, слышишь?

…Всё-таки девять, если верить часам.

Европа, девять часов. Утра? Вечера?

Вечера, к счастью; в Нью-Йорке день. Она всегда быстро перестраивалась на европейское время, гораздо труднее давался обратный переход. Хотелось пить — и спать, только сердце колотилось, вот-вот вырвется.

В детстве после больницы Ника часто видела сны, которые не были даже снами — в них повторялась — и продолжалась — больница но с добавкой из лёгкого абсурда, требуемого законами жанра: например, на соседней кровати лежала медсестра и громко красиво пела. Проснувшись, она видела не медсестру, а братишку, мирно спящего в нескольких шагах от неё.

…Однажды вечером ей велели идти в больничный коридор. Мама пришла?.. В коридоре стояли другие ребята, каждый с одеялом в руках. Их повели по длинному сводчатому переходу, застеклённая дверь открылась в больничный двор, их повели в другой корпус. Кирпичная дорожка была занесена снегом, и у Ники несколько раз соскальзывали в снег огромные больничные тапки. Босые ноги ничего не чувствовали, выуженные тапки были холоднее снега. Мама не узнает её и закричит: «Что вы сделали с моей дочерью?», потому что Нике отрежут обмороженные ноги, как Алексею Маресьеву. «Сюда, — медсестра пропустила ребятишек, — а ты подожди». В новом коридоре было так же холодно, как снаружи, зато можно было держаться за стенку. Теперь мама точно придёт. Огромные тапки потемнели от тающего снега, ногам стало больно. Медсестра вернулась и привела Нику в какой-то тупичок с единственной кроватью: «Ложись», — и повернулась уйти. «Завтра моя мама придёт», — объявила Ника. «Не придёт, — отрезала та, — карантин, всех послеоперационных изолировали».

Кровать — окно — тумбочка. Теперь она ждала маму здесь. Обжиться помогла ночная синяя лампочка, свет её тёк из конца коридора. В тумбочке лежал пустой бумажный пакет с крошками, карандаш и… книга, обёрнутая в газету. Можно было сразу схватить и раскрыть, но Ника растягивала удовольствие, пытаясь отгадать: «Республика ШКИД»? «Кортик»? «Три мушкетёра»? Титульный лист объяснил: «Атлас железных дорог СССР».