Елена Катишонок – Возвращение (страница 25)

От этой ли бессмысленной находки или из за промоченных ног, но на следующий день у неё поднялась температура. «Бокс», — объявила медсестра. Почему «бокс», удивилась Ника. В

горле царапало, словно там застряли опилки, но понять, кто кого в больнице лупит толстой кожаной перчаткой, не удалось. Началась скарлатина.

Мать уверяла, что сны — чушь и выдумки, надо меньше Беляева читать (которого сама с удовольствием читала). В противоположность ей тётя Поля к снам относилась уважительно и немного боязливо. «Как не стыдно, — смеялась мама, — не боишься, что в школе узнают?»

Боялась ли чего-нибудь тётя Поля, у которой «не было своей жизни», зато сама она была частью их семьи — кривоватой, шаткой, хромой? Раньше она часто навещала Вторую Вагонную улицу, потом стала приходить реже, но никогда не пропускала ни одного дня рождения, ни одного праздника, неизменно принося нелепые подарки, от которых мать поспешно избавлялась: отрез унылой коричневой материи («сшей платье, Лидуша, тебе пойдёт»), тяжёлая, как надгробие, мраморная пепельница, в тот же день свалившаяся со стола на ногу дарительнице, дюжина альпаковых ложечек кукольного размера… Мать улыбалась и благодарила; ложечки были яростно упиханы в необитаемый ящик буфета, где почернели и обуглились в забвении. Мать называла это «папуасским вкусом». И в то же время тётка дарила ей с Аликом чудесные книжки: «Разве можно жить без книг?» Её литературный вкус был безукоризненным.

«Моя сестра осталась старой девой и всю жизнь посвятила себя матери, мама больна», делилась мать с подругами. Те снисходительно переглядывались. Однажды Ника спросила тётку, какая болезнь у бабушки. Та смущённо пробормотала: «У неё по-женски». Вероника приняла как само собой разумеющееся, что если детей лечат от детских болезней, то женщин от женских. Общепринятое мнение, будто все дети пытливы и дотошны — прекраснодушное заблуждение: дети погружены в свой мир, он для них важнее, чем взрослая действительность, полная непонятных условностей. Есть, конечно, неугомонные почемучки, но ни Алик ни она сама к любознательным непоседам не принадлежали. Например, заполняя каждый год в школе нудную анкету, Ника не замечала, что её отчество Павловна не сообразуется с именем отца, коим значился Сергей Михайлец. Много воды утекло, прежде чем она задалась вопросом о невнятном диагнозе бабушки, умершей к тому времени — её не спасли ни лучшая медицина в мире, ни всесильные травы. Раньше полная, ловкая, подвижная, она похудела, стала съёживаться, затрачивая все силы на то, чтобы скрывать боль. Незадолго до конца она подолгу сидела в кресле, часто в нём и засыпая.

Тётка остро переживала смерть матери. Проклятая война, бессильно повторяла она, проклятая война.

Что Ника знала о войне? Да, были уроки истории, были фронтовые письма деда, написанные казёнными газетными фразами, но конкретной войны в его письмах было до удивления мало. Цензура, пояснила тётка. Военная цензура не дотянулась до погибшего Чебаненко и двух-трёх названий — конкретные сведения вымарывались, но сколько знала сама Полина? В феврале сорок второго дед писал:

«Часто писать вам письма не всегда удается по целому ряду причин. Во-первых, наша дивизия всё время движется вперёд, и мы почти ежедневно освобождаем от фашистских захватчиков по 3040 населённых пунктов, и таким образом мы достигли того, что уже находимся на _________________».

Местонахождение дивизии, которая в сорок первом году так успешно отвоёвывала занятые немцами населённые пункты, было густо заштриховано, рядом стоял чёрный штамп «ПРОВЕРЕНО». Много позднее взрослая Вероника задумалась о реальности цифр:

сколько человек насчитывала дивизия, каждый день освобождавшая по 30–40 населённых пунктов, это много или мало? Почему война длилась почти четыре года, и что такое «населённый пункт» — деревня, посёлок или город? Учебник истории молчал, интернета, чтобы несколькими щелчками найти нужные сведения, не существовало. Поговорить об этом было не с кем, знакомых историков не нашлось, а для Полины всё написанное отцом являлось непререкаемой истиной.

Дед отлично знал о военной цензуре и не мог писать о себе ничего, что дошло бы до семьи не вымаранным, поэтому сообщения о денежных переводах обильно разбавлял газетными штампами. Зато, ничего не зная об их быте в эвакуации, поучал жену, куда и как часто водить детей, сколько мёда, какао или масла покупать и какую шить одежду. Не мог представить их новый быт в деревне и потому просто помещал их воображаемое бытие в знакомые стены городской квартиры. Обе стороны в переписке лгали друг другу из самых гуманных побуждений.

— Какао… масло… Папа писал, как важно для нас правильно питаться, а мы с Лидушкой уже не верили, что когда-то мазали на хлеб масло: хлеба — и то не хватало.

…Веру с девочками-подростками эвакуировали в Ярославскую область. Полина привезла в деревню школьные учебники, но лучше бы взяла тетради — бумаги не было, школьники решали задачи на полях газет, а чистые листки берегли для писем. Осенний промозглый холод, еды нет — а значит, нет и сил. Колхозники говорили: трудодни, но приезжие не знали, что это такое. Мать, преподаватель истории, сразу же пошла устраиваться на работу в школу, но ей ответили: «своих учителей хватает». Это было ложью — и в то же время правдой: учителя, в том числе историк, ушли на фронт, их ощутимо не хватало. Однако те учителя, надевшие военную форму, были своими, в то время как Вера оставалась чужой: иди знай, какой истории она научит школьников. Приезжая догадалась об этом не сразу, а потому вместе со всеми затемно уходила копать противотанковые рвы, возвращалась в потёмках, работала в колхозе, как и другие бабы. Дети тоже работали: младшие школьники ходили по пустому жнивью, подбирая колоски; ребят постарше отправляли на картофельные поля, на брюкву. И картошка и брюква давно были выкопаны, но школьники снова перерывали землю. Найденные забытые клубни бережно отчищали от налипшей грязи и несли в школу.

— Ну как «почему не домой», — тётка грустно улыбалась, — поле-то колхозное.

В школе варили суп, на муку для заправки шли те самые колоски, скудная добыча голодных ребятишек. Сёстры помнили про какао и шоколад, однако вслух об этом никогда не говорили — здесь такой экзотики не знали.

— Папа думал, что мы живём как раньше: заказываешь у портнихи платье, пальто, покупаешь в магазине любые продукты, одеколон… А про брюкву, которую мы, голодные, выкапывали, ничего не знал — мы не писали. О вшах тоже не писали. Мы не знали, что такое бывает. И мама думала, что вшами мы в поезде заразились. Папа часто просил: пришлите мне одеколон. А где его взять? Я в пятнадцать лет пошла на курсы трактористов, иногда школу пропускала. Мама застудила лёгкие, долго кашляла, травы себе заваривала — хозяйка научила. Когда полегче стало, работала на железной дороге. Там от немецких бомбёжек оставались вывороченные покорёженные рельсы. Для такой работы мужская сила нужна. Мама шаталась от слабости после воспаления лёгких, а работать всё равно надо, куда ж деться.

— Почему бабушка не пошла на другую работу?

— Тогда не выбирали — направляли. Трудовая повинность. Все работали. В газетах писали: в тылу куётся победа. Мы, дети, гордились — мы тоже ковали победу.

— Разве женщинам разрешали… с рельсами?

— Мужчины воевали, золотко, за победу воевали, а как воевать, если эшелон пройти не может? Нет рельсов — прервётся связь с фронтом и письма не придут; а как без них жить?

Она часто называла Нику бабушкиным словом: золотко.

— На железной дороге мама и надорвалась. Она вечером ложилась и колени подтягивала к подбородку — живот болел. Я, когда на уроке про Некрасова рассказываю, нашу маму вижу. «Железную дорогу» читать очень больно…

Бабушка работала по-мужски — и расплатилась мучительной болезнью «по-женски».

— Мама никогда не жаловалась, — продолжала тётка, — да и никто не жаловался: некогда было, и силы берегли. Подумай: одни женщины и дети! Не только на железной дороге: немцы мосты взрывали, надо было срочно восстанавливать. Все работали через силу, на износ. …О чём ты говоришь, к врачу? Мама и не пошла бы к врачу — вши, такой стыд, и никак от них не избавиться — мыться негде. Деревенские спасибо, научили в печке мыться, мы тоже приспособились…

— ?!

— Это старинный способ, я тебе когда-нибудь расскажу. В войну баню топить ни сил ни времени нет, а печка топлена в каждой избе. Солому подстилали, можно было даже попариться. Мы узнали, что вши не только у нас… а всё равно стыдно было.

«Вера, ты не смотри, что война, девочки должны быть одеты чисто, опрятно, культурно, чтобы было любо на них смотреть и радоваться. Но разумеется, и кормить в пределах реальной возможности. Очень досадно, что ты не постаралась во время каникул создать им культурный отдых.

А мне, пока я писал, только что доставили заказное письмо, которое ты писала на почте от 17-01-42 г. Великое спасибо за заботу, получил вязаные носки, но по существу мне необходимо только 2–3 пары простых носков и один флакон одеколону, а всё остальное у меня имеется. Ну, а если и это невозможно, то как-нибудь обойдусь и без них, лишь бы быть здоровым. Если новую посылку невозможно отправить, то не следует хлопотать. Зима суровая в этом году, фашистские гады скоро почувствуют это на своей шкуре. Ближе к весне, я надеюсь» -