Елена Катишонок – Возвращение (страница 23)
— Мне надоела твоя благотворительность я тебе не мама! — закричала она как-то прямо в прихожей, открыв тёте Поле дверь.
Алик был уверен, что Полина обидится и уйдёт, но та просто обняла маму за плечи.
— Лидуша, сегодня папин день рождения… Поставили чайник и забыли про него; заваренный чай перестоялся, поэтому заварили снова. Чашки сдвинули на край стола, забытые пряники лежали в глубокой тарелке, мать и тётка сидели рядом, перебирая старые листки.
Письма шли не по порядку — начинали с того, которое лежало сверху. Тётя Поля читала негромко, с ненавязчивой выразительностью, как она читала всегда, и Алик узнавал целые фразы, хотя для него всё слышанное давно слилось в одно большое письмо.
— Какао… масло… — медленно повторила мама.
— Что «и», тётя Поля, что «и»? — нетерпеливо подскакивал Алик на стуле, хотя знал ответ.
— Кусок оборван, — ответила тётка.
— Кусок оборван, — эхом отозвалась мама. Никто не заметил, как появилась Ника.
Тётя Поля продолжала читать.
Алику дали в руки — только не запачкай! — открытку, которую дед отправил к новому году — тысяча девятьсот сорок второму.
Открытка была написана фиолетовыми чернилами, чёткие буквы чуть наклонены вправо — точь-в-точь идущие в бой солдаты, готовые дать отпор врагу. Дедушка писал красивее, чем в школьных прописях. Алик вздохнул: его собственные буквы валились набок. Мама сказала, что в почерке человека отражается его характер, а в некоторых языках
Тётя Поля читала.
Всякий раз, когда тётя Поля читала письма с войны, она сдерживала слёзы. Удалось сдержать и в тот день, однако лицо стало мокрым —
Мама не плакала.
— Лидуш, ему бы сегодня исполнилось шестьдесят четыре года!
— Всего шестьдесят четыре… — медленно проговорила мама.
…На два года больше, чем мне сейчас. А тогда казалось: шестьдесят четыре — старик, вроде Деда Мороза. Алик вытащил сигарету и в который раз, уже привычно, пошарил под столиком: «ронсона» не было. Куда Зеп её засунул? Сколько дней его не было — три, четыре? Да нет, больше. То ли обиделся, то ли с женой помирился.
Алик научился чувствовать время, хотя долго по привычке вскидывал запястье, где раньше носил часы. Время стучало, тарахтело, гудело, звенело вокруг — за окном, над головой. По утрам хлопали двери, торопливо постукивали женские каблуки, тупо долбили лестницу быстрые мужские шаги. Ближе к полудню спускали и поднимали детские коляски, будто кто-то медленно бил по мячу. Нестройные детские голоса — вопросительная интонация или нудное хныканье — звучали сопровождением.
Улица просыпалась рано. Нетерпеливо гудели автомобили, вступал короткий авторитетный басок автобуса; пулемётной очередью выстреливал бур, которым вспарывали тротуар, перекрикивались рабочие. Смешивались, поднимаясь к небу, запахи: жирный и смолистый — горячего асфальта, удушливый — автомобильных выхлопов (Алик закрывал глаза и «видел» грязно-серые клубы дыма за машинами), привычно-горький — табачного дыма, когда рабочие присаживались на перекур. Он включал радио, и голос диктора звучал на фоне ровного гула взлетающего самолёта. Аромат растворимого кофе напоминал разбавленный запах асфальта — не только что уложенного, а твердеющего, со следами торопливых ног: едва уловимая смолка неведомого происхождения, менее всего кофейного.
…Дед не вернулся с войны. Фашистские оккупанты, которых он так яростно бил, убили его самого, но войну проиграли. И выходит, победителем оказался дед! Маленький Алик очень гордился его победой и не мог понять, отчего тётя Поля плачет — ведь если бы деда ранили, например, то его фронтовым товарищам было бы труднее драться? Стало ясно, почему солдаты, которых показывают в кино, бросаются в бой с перевязанной головой, и кровь льётся на гимнастёрку. Письма традиционно перечитывали двадцать второго июня, девятого мая и пятнадцатого октября, в день рождения деда. Тот раз, когда ему дали подержать открытку, был особенным: теперь у него тоже не было папы, как у мамы с тётей Полей, и навсегда запомнилась эта шершавая рыжеватая почтовая карточка с советским гербом и несколькими смазанными почтовыми штемпелями, с чётко выписанным дедовой рукой адресом. Герб и слова ПОЧТОВАЯ КАРТОЧКА соединял мостик: «Просмотрено Военной Цензурой». Ещё выше было напечатано «Посылается без марки». Потому что с войны, понял Алик, а на войне в киоске не хватает марок.
В цепкой, как липучая бумага для мух, детской памяти остались начитанные тёткой строчки — тоже не случайно: папы теперь не было у всех, и это уравнивало его со взрослыми настолько, что край пододеяльника больше не намокал. Алик не плакал о погибшем на войне дедушке — он им гордился и часто представлял себе, как тот
В книжном шкафу нашлась книжка про войну: «Улица младшего сына». Прочитав, он помчался к Вовке. Тот уважительно присвистнул: «Толстая… Ты, что ли, всю прочитал?» Ника дала ему другую, которую читала в детстве: «Король Матиуш Первый», с печальным большеголовым мальчиком на обложке. С первых страниц буквы двоились и расползались, туманились; Алик очень боялся закапать страницу и понял, почему Полина, читая письма с войны, вытирала щёки. У Матиуша тяжело болел папа, и доктор… и доктор сказал… Он уткнулся в платок и не выпускал его из рук — из носа тоже текло, но оторваться не было сил, даже когда позвонили в дверь.
Мама говорила по телефону, дверь открыла Ника. Вместе с ней вошла чужая тётенька и тут же попятилась: «Я вам наслежу… Мне, собственно, Лидию Михайлец…» Ника крикнула: «Ма-ам! К тебе пришли», — и придвинула стул. Алик поздоровался, тётенька кивнула. Платок у неё на голове сидел немного криво, она то снимала, то надевала перчатки. Боится потерять, догадался он; сунула бы в карман, и всё. В дверях появилась мама. Тётка встала:
— Я хотела с вами поговорить.
Мама улыбнулась своей замечательной улыбкой — она сохранилась на портрете в чёрной рамке — и весело сказала:
— Наверное, сначала имеет смысл познакомиться?
Одна перчатка упала на пол, тётенька нагнулась. Она была толстая (мама учила, что нельзя говорить «толстая», надо — «полная), и когда выпрямилась, лицо её было красным.
— Я, собственно, касательно Виктора Борисовича.