Елена Калмыкова – Образы войны в исторических представлениях англичан позднего Средневековья (страница 8)

Третья причина, приведенная Эдуардом в письме к папе, заключалась в том, что по приказу Филиппа Валуа французские пираты нападали на английское побережье.[71] Эти нападения, продолжившиеся и в следующем году, также не были обойдены вниманием английских историографов. Например, Найтон так описал атаку французов на Саутгемптон 5 октября 1338 г.: «Они высадились в Саутгемптоне и убили тех, кого нашли там, и ограбили, и повесили многих добрых горожан в их собственных домах, и подожгли город с великой жестокостью. Но когда люди из окрестностей выступили против них, они поднялись на свои корабли и вышли в открытое море».[72] Об этом, а также об аналогичных нападениях на Гарвич, Гастингс, Плимут, Дувр, Фолкстон и другие места упоминают почти все английские хронисты.[73] Нападение на Саутгемптон французских моряков по повелению Филиппа Валуа описал и придворный поэт Эдуарда III Лоренс Мино, посвятивший целый цикл написанных по-английски стихов военным кампаниям своего государя. Согласно версии поэта, Филипп Валуа, узнав, что король Эдуард собирается защищать свое право (his right) и отправился в Брабант с целью заключения военного союза, повелел морякам отплыть

В Англию и, никого не щадя, Сжечь и убить как мужчин, так и женщин И детей, чтобы никто не остался в живых. И моряки подняли вверх руки И возблагодарили Бога за эти известия.[74]

В «Длинной хронике аббатства Керкстолл», написанной под сильным влиянием составленного в 60-х гг. XIV в. анонимного псевдопророчества, известного в историографии как «Бридлингтонское»,[75] сказано, что король Франции «много раз пытался с флотом вторгнуться в королевство Англию». Автор хроники приводит следующие объяснения: «Зная о том, что король Эдуард Английский должен был вступить на трон Франции как законный и ближайший наследник; Филипп, без сомнения, боялся его и, не удовлетворившись узурпацией Французского королевства», решил захватить все земли Эдуарда III: и Аквитанию, и острова, и всю Англию.[76] Хронист ссылается на «Пророчества»:

Высокомерие глупых французов породит злодейство. Они начнут войны, чтобы уничтожить английские земли. Они разрушат города, превознося себя до небес. Ни мольбой, ни подарками нельзя будет удержать от ведения войны их, Верящих, что они смогут обратить англичан в рабство.[77]

В 1337 г. Эдуард III еще не высказывал притязаний на французскую корону, но уже называл Филиппа VI «господином Филиппом, именующим себя королем Франции» («Dominus Philippus, Regem Francie se dicente»).[78] Историографы, придерживающиеся хронологического изложения событий, как правило, пишут о династических правах английского короля под 1339–1340 гг., после перечисления остальных причин войны. Лишь немногие историки XIV в., подобно процитированному выше монаху из аббатства Керкстолл, экстраполируют знание о принятии Эдуардом титула французского короля, рассказывая о более ранних событиях. Последнее вовсе не означает второстепенности этой причины. Для большинства хронистов именно она является основной и заслуживающей более пристального анализа,[79] а для некоторых и просто единственной.[80] Например, на рубеже XIV–XV вв. цистерцианец Томас Бертон специально посвятил этой проблеме XXXI главу своего сочинения, озаглавленную им «О начале, причине и поводе для войны во Франции и о праве короля Эдуарда Английского в королевстве Франции». Перечислив все четыре причины войны, Томас Бертон намеренно расположил их по степени важности: права на трон, возвращение захваченных земель в Аквитании, месть за подстрекательство шотландцев к нападению на Англию, защита самой Англии и ее населения от атак с моря.[81] Со временем хронологическая дистанцированность авторов от описываемых ими событий внесла серьезные корректировки в повествование об истоках англо-французской войны: опираясь на труды своих предшественников, историки XV и последующих веков рассказывали и о нападениях французов на английские земли, и о франко-шотландском союзе, однако по-настоящему важной и действительно определяющей стала именно династическая причина. Вследствие этого, как правило, уже в самом начале рассказа о правлении Эдуарда III помещалось указание на то, что он «по праву отца был наследником Англии и по праву матери — наследником Франции».[82]

Главными источниками для большинства хронистов по вопросам, связанным с началом войны, были королевские письма и официальные прокламации. В своем письме к папе от 2 июля 1339 г., написанном в Антверпене, король Эдуард напоминал, что его мать Изабелла являлась самой близкой родственницей покойного короля Карла IV, поскольку из детей Филиппа IV только она осталась в живых, а трое его сыновей умерли, не оставив потомства. Следовательно, она и ее сын имеют больше прав на корону, чем Филипп Валуа, приходящийся королю Карлу всего лишь кузеном.[83] Генеалогическое древо французского королевского дома помещено во многих хрониках, но есть смысл отдельно остановиться лишь на сочинении Генриха Найтона, который из-за того, что ошибочно называет Жанну (дочь Людовика Х, жену графа Эвре Филиппа III, мать Карла II Наваррского) старшей дочерью короля Филиппа IV (а Изабеллу, соответственно, младшей), вынужден прибегать к дополнительной аргументации законности требований Эдуарда III и оправдания военных действий. По мнению этого автора, королевство должно быть не поделено между «сестрами», а полностью отойти к наследнику младшей из них (то есть королю Англии), поскольку тот «заявил свои права на Францию первым».[84]

Особенно интересно обратиться к английской критике «Салического закона». Необходимо отдать должное английским юристам и теологам, которым требовалось представить англо-французский конфликт не как столкновение двух правовых систем, а как борьбу закона и беззакония. Соответственно, начало войны миролюбивым и справедливым королем Эдуардом, по мнению его подданных, было вызвано не превосходством английского закона над французским, но тем, что именуемое во Франции законом на самом деле является его нарушением. В письмах к папе Эдуард III обвинял Филиппа Валуа в том, что он, не боясь вызвать ненависть «человека к человеку» и «пола к полу», презрел закон природы (ius naturae) и, решив противопоставить закону «народные предания» (contra legem traditiones communes), захватил французский престол, не имея на это никакого права. Согласно этому «преданию», из-за своей хрупкости (fragilitas) женщина исключалась из управления государством. Но Филипп Валуа не только попирал права женщин, что является нарушением закона природы, поскольку все, в том числе и он сам, были рождены женщинами, но и права ближайшего родственника мужского пола — «ведь сын должен наследовать матери», а он был отстранен от вступления в наследство «родственником по боковой линии».[85]

Очень важно обратить внимание на последнее обстоятельство, ведь и сам Эдуард III готов признать, что управление государством — слишком тяжелое занятие для женщин. Но в данном случае, как король неоднократно подчеркивал, вместо слабой женщины бразды правления был готов взять в свои руки зрелый мужчина — ее сын и наследник, старший внук короля Франции Филиппа IV, ближайший родственник мужского пола последнего короля династии Капетингов — Карла IV. То есть вся проблема в 1337 г., так же как и в 1328 г., сводилась, по сути дела, не к вопросу о том, может ли женщина быть коронована или нет, а к тому, может ли она передать свое право наследницы сыну. Именуя Филиппа Валуа не иначе как «захватчиком и незаконным оккупантом» («invasor et illicitus occupator»), Эдуард III жаловался папе на то, что его противник искажает «заложенный в природе закон», а ведь все в этом мире создано Богом и существует в согласии с тем, как было задумано им. Желая подтвердить обвинения в адрес Филиппа Валуа, действия которого противоречат закону, данному людям Богом, король ссылался на Новый Завет. По мнению Эдуарда, «если бы мать по закону не допускалась к управлению, то и сын считался бы отстраненным от управления, но все обстоит иначе. Иудейское царство против основания веры не перешло бы законным образом к Иисусу. Несмотря на то что тот был рожден чудом Божьим, без мужского участия, он был царского рода Давидова через женщину, Деву Марию, которая к управлению государством не допускалась, а также не должна была допускаться. Но вследствие твердой веры истинной он стал царем истинным и законным. Ведь [если бы не это], то отсутствовала бы верность соблюдения царственности и законности, а также преемственность для Иисуса сына Давидова, и имели бы место нарушение и искажение, в то время как он говорил, что пришел не нарушить закон, а исполнить».[86]

Часть хронистов полностью цитировала письма Эдуарда III и королевские прокламации, другие просто пересказывали основные аргументы короля. Например, автор «Бридлингтонского пророчества» указал, что «Сын Отца всевышнего был также по матери назван царем несчастных иудеев».[87] Анонимный автор написанной в самом начале Столетней войны поэмы, озаглавленной как «Инвектива против Франции», также не обошел вниманием этот аргумент:

Христос является царем иудейским через мать,

Следовательно, вепрь [Эдуард III][88] через мать стал французским королем.[89]