Елена Калмыкова – Образы войны в исторических представлениях англичан позднего Средневековья (страница 7)
Фактически, самой достоверной является версия «стороненного наблюдателя» — Жана Фруассара, вернее, версии, поскольку рассказ об амьенской присяге несколько различается в авторских редакциях «Хроник». Фруассар подробно поведал о длительных переговорах между англичанами и французами о форме оммажа, о проистекающих из природного страха англичан быть обманутыми сомнениях и колебаниях Эдуарда III, а также о разговорах при английском дворе о законных правах сына Изабеллы на французский престол. Согласно большинству списков «Хроник», в Амьене Эдуард принес простой оммаж, «не вкладывая своих рук в руки короля Франции или иного принца или прелата, представляющего его особу». Но позднее, под давлением со стороны Филиппа VI, английский король прислал письменное свидетельство (полностью процитированное историографом), в котором признавал принесенный ранее оммаж тесным и обремененным клятвой верности.[58]
Умиротворение 1331 г. оказалось на поверку столь же недолговечным, что и предшествующие англо-французские договоры. В 1332–1334 гг. два государя, оставив, как казалось, былую вражду, углубились в обсуждение проекта организации нового крестового похода. Впрочем, приходится констатировать, что назначенный папой Иоанном XXII верховным руководителем предстоящей кампании против неверных Филипп Валуа проявлял в деле освобождения Святой земли куда больше рвения, чем его английский родственник. Последнее неудивительно, поскольку у Эдуарда нашлась иная проблема, требующая военного решения. Летом 1333 г. Эдуард III открыто разорвал заключенный в 1328 г. «вечный мир» с Шотландией, ввязавшись в новую войну с северным соседом. Не забегая вперед, поскольку об англо-шотландских отношений речь пойдет ниже, укажу лишь, что война с Шотландией неизбежно влекла за собой конфликт с Францией. Дело в том, что еще в 1295 г. между Францией и Шотландией был заключен договор, предполагающий военную поддержку союзника в случае вступления одной из держав в войну с любым противником. Оставаясь верным этому договору, Филипп VI всячески старался поддержать шотландцев, навязывая свою кандидатуру в качестве посредника при англо-шотландских переговорах. Углублению англо-французских противоречий косвенно способствовал новый папа Бенедикт XII, отложивший крестовый поход на неопределенный срок до полного примирения христианских государей. Наконец, не последнюю роль в разрыве мира с Францией сыграл бежавший в Англию от правосудия Филиппа VI граф Роберт д'Артуа. Именно ему историческая традиция приписывает подстрекательство Эдуарда III к войне за французскую корону.
Начало Столетней войне было положено самым традиционным для французских королей способом. Следуя примерам своих предшественников, Филипп Валуа сначала заручился жалобами гасконских феодалов на своего герцога, после чего вызвал Эдуарда III в Париж для дачи показаний, а 24 мая 1337 г., после того как английский король не явился в суд, обвинил его в нарушении вассального долга и объявил об очередной конфискации Гиени. В ответ Эдуард III приказал капитанам гарнизонов своих городов на континенте готовиться к сопротивлению вторжению короля Франции, начавшего войну.[59] Однако между фактическим началом войны и отплытием английского войска для «защиты прав» Эдуарда III на французскую корону прошло около двух лет. За это время король Англии постарался заключить ряд союзных договоров с фландрскими сеньорами и городами, а также с императором Людовиком Баварским, который даровал Эдуарду титул викария империи, позволявший последнему набирать неограниченное количество наемников в германских землях.[60] Во второй половине XIV в. хронист Генрих Найтон так описал условие договора, заключенного Эдуардом с императором и князьями Германии в Кельне: «Император и другие князья поклялись королю Англии, что они будут помогать ему и поддерживать его против короля Франции, и в течение следующих семи лет, если война между упомянутыми двумя королями продлится так долго, они будут готовы служить ему и умереть за него. И также они поклялись королю, что вся знать Кельна и округи сразу же примкнет к королю Англии и всегда будет готова последовать за ним, куда бы он ни позвал их против короля Франции, в любое выбранное им место. А если случится, что кто-нибудь из них откажется повиноваться королю Англии в этом, тогда все другие [князья] Верхней Германии восстанут против этого одного и уничтожат его».[61]
Готовясь к предстоящей войне, Эдуард III не оставил без внимания «общественное мнение», постаравшись разъяснять причины конфликта с Филиппом Валуа максимальному числу людей. Для этого он предпринял целую серию обращений к своим подданным, подданным французской короны и других государств, подробнейшим образом аргументируя необходимость начала военных действий против Франции. Об этом и других приемах, используемых властью для организации идеологиче ского воздействия на сознание масс, речь пойдет в третьей главе данной части. Здесь же я хочу остановиться на идейном содержании королевской пропаганды, а также на ее восприятии и отражении в общественном сознании.
Обращаясь к этой проблеме, трудно не согласиться с мнением одного из крупнейших специалистов в области английской средневековой историографии Антонии Грэнсден, утверждающей, что сам термин «пропаганда», подразумевающий распространение каких-либо идей с целью влияния на массовое сознание, следует весьма осторожно использовать применительно к эпохе Средневековья. Разбирая этот сюжет на материале английской хронистики, А. Грэнсден приходит к выводу о том, что вплоть до конца XIV — начала XV в. официальная пропаганда, осуществляемая в исторических сочинениях, охватывала «лишь небольшой круг людей», поскольку только с распространением грамотности и с появлением печатного станка идеи хронистов стали доступны широким слоям населения.[62] До этого времени, несмотря на то что власть периодически предпринимала попытки распространять важные с ее точки зрения идеи среди подданных, они доходили лишь до весьма ограниченной аудитории.
Сочинения хронистов и историографов, даже если они писались по специальному правительственному заказу (стоит напомнить, что в Англии не существовало аналога официальным «Большим французским хроникам»), не могли являться для современников основным рупором пропаганды. Поэтому произведения историографического жанра следует воспринимать не столько в качестве инструмента пропаганды, которая в этом случае выглядит действительно малоэффективной из-за очень узкого круга ее реципиентов, а скорее как ее продукт. Как и другие подданные английской короны, хронисты, создавая свои произведения, пребывали в том же пространстве заданных представлений о войне и находились в той или иной степени под воздействием источников, создававших это представление: королевских прокламаций, церковных проповедей, разъяснявших прихожанам смысл и ход ведущихся боевых действий, программных изображений на монетах, печатях и т. п. Между тем анализ содержания исторических произведений позволяет понять, как преломлялись сложившиеся при дворе официальные взгляды при проекции на более широкую плоскость обыденной ментальности.
Исследуя причины, которыми Эдуард III руководствовался, начиная Столетнюю войну, большинство историков XX в. приходило к выводу о том, что конфликт был вызван конфискацией королем Франции континентальных английских владений. Действительно, в самом начале войны (в 1337 г.) король Эдуард не выдвигал никаких генеалогических претензий на французскую корону. В письме к папе в октябре 1337 г. Он приводил три других основания для войны против Филиппа Валуа. Во-первых, последний, будучи коронованным французской короной, не только попирал права Эдуарда III в Аквитании, испокон веков принадлежавшей его предкам — королям Англии, но и вторгся на территорию самого герцогства, «незаконно захватывая» города и земли.[63] По мнению одного из авторитетнейших хронистов XIV в. Ранульфа Хигдена, а также тех историографов, которые использовали его «Полихроникон» в качестве основного источника, для короля Эдуарда вообще не существовало других оснований для войны во Франции, кроме «незаконного захвата и удержания земель и городов в Гаскони и других заморских владениях» Англии французским королем.[64] Целый ряд других английских историков также ставит оккупацию Гаскони на первое место,[65] что объясняется в большинстве случаев хронологическим принципом изложения событий.
В качестве второй причины начала войны Эдуард указал на военный союз между Францией и Шотландией, направленный против Англии. Более того, он открыто обвинил Филиппа Валуа в том, что он «подстрекал» шотландцев к восстанию против их истинного суверена.[66] О существовании франко-шотландского союза, направленного против Англии, упоминают многие историографы.[67] Например, Генрих Найтон отметил, что «король французский Филипп поклялся и дал слово, что он полностью уничтожит короля Англии и станет, осуществляя это, либо богатейшим, либо беднейшим королем в христианском мире. И все это потому, что король Эдуард весьма старался притеснить шотландцев».[68] Младший современник Найтона, писавший на рубеже XIV–XV вв., анонимный монах из аббатства Керкстолл не только сообщил о франко-шотландском союзе, но и рассказал о том, для чего этот союз был заключен Филиппом Валуа. Последний якобы «подстрекал шотландцев к мятежу против короля Англии» не из-за личной неприязни к Эдуарду III или своего дурного характера, а в надежде на то, что, пока король Эдуард будет занят войной с Шотландией, он сам сможет легче удерживать захваченные им английские земли «вместе с остальными наследственными землями короля Англии [то есть с узурпированным королевством Францией. —