Елена Калмыкова – Образы войны в исторических представлениях англичан позднего Средневековья (страница 17)

В 1291–1292 гг. в Шотландии разгорелась Великая тяжба за корону, на которую претендовало тринадцать представителей аристократических фамилий. Желая доказать свои права на суверенитет над Шотландией, король Англии Эдуард I в 1291 г. отдал приказ разыскать в архивах и монастырских библиотеках любые свидетельства из истории англо-шотландских отношений. Около тридцати монастырей выполнили королевское распоряжение.[218] Эдуарду удалось добиться своего: большинство основных претендентов (включая Роберта Брюса и Джона Бэллиола) признали его суверенитет и доверили королю Англии роль арбитра в тяжбе. Избранный в 1292 г. королем Шотландии, Джон Бэллиол немедленно присягнул на верность поддержавшему его Эдуарду I.[219] Однако уже в 1294 г. Бэллиол в угоду шотландским магнатам отказался помочь королю Англии в войне против Филиппа IV.[220] А в следующем году в Париже был подписан новый официальный франко-шотландский договор, направленный в первую очередь против Англии.[221] Условия парижского договора предусматривали совместные военные действия союзников, а также участие Франции в любых англо-шотландских мирных договорах.[222] Очевидно, что заключение в период англо-французского вооруженного конфликта в Гаскони подобного соглашения было со стороны Шотландии фактическим объявлением войны. С этого момента Англия оказывалась перед угрозой ведения войны на два фронта, реализовавшейся уже в 1296 г.,[223] когда в Шотландии началась антианглийская борьба за независимость (1296–1328 гг.).[224]

В период Войны за независимость[225] франко-шотландские союзнические отношения продолжали укрепляться. Филипп IV был первым монархом, признавшим законность власти Роберта Брюса. В 1326 г. был подписан франко-шотландский договор в Корбейле, усиливавший взаимные обязательства союзников: в случае войны одной из сторон против Англии любые мирные соглашения другой стороны с последней также аннулировались.[226] Заключенный на подобных условиях договор с Францией оказал существенную поддержку Шотландии на последнем этапе войны за независимость. Сложная внутриполитическая ситуация, сложившаяся в самой Англии после низложения Эдуарда II, также вынуждала королеву Изабеллу и ее любовника лорда Мортимера, управлявших королевством от имени малолетнего Эдуарда III, к скорейшему заключению мира с северным соседом. Вскоре после своей коронации (в марте 1328 г.) Эдуард III с одобрения парламента признал Роберта Брюса королем Шотландии.[227] В своем письме Эдуард выражал сожаление по поводу того, что «тщетные попытки» английских королей установить суверенитет над Шотландией привели оба королевства к «жестоким испытаниям». 17 марта в Эдинбурге шотландский парламент утвердил окончательный текст договора: «Королевство Шотландия навсегда останется во всем отдельным от королевства Англии, в своей целости, свободе и мире, без какого-либо подчинения, неволи, притязаний или требований, в своих подлинных границах, как при Александре [III], доброй памяти покойном короле скоттов».[228] Эдуард III от своего имени и от имени своих преемников отказался от всех притязаний на Шотландию и объявил недействительными все акты, где таковые выдвигались. В июле 1328 г. мир с Шотландией был скреплен браком сына Роберта Брюса Дэвида и сестры Эдуарда Джоанны.

Однако этот мирный договор не был популярен в Англии, где его считали «позорным» («pax turpis»)[229] по крайней мере по двум причинам. Во-первых, сохранение союза Шотландии и Франции несколько сковывало английскую континентальную политику. Сознавая это, Филипп VI Валуа, коронация которого грозила конфликтом с Англией, подтвердил союз между Францией и Шотландией непосредственно после завершения Войны за независимость. Во-вторых, по этому договору целый ряд знатных английских лордов лишался своих шотландских владений: поскольку Роберт Брюс утверждал, что вассалы английской короны не могут держать земли в его королевстве, впрочем, шотландцы также не должны были владеть ленами в Англии во избежание смешанного подданства.[230]

В представлении английских хронистов этих двух причин было достаточно для того, чтобы рано или поздно король Англии попытался аннулировать условия данного договора, а также если не полностью покорить Шотландию, то хотя бы восстановить для себя и своих потомков права, которыми обладал его дед Эдуард I. В течение 1330-х гг. в Англии с явного одобрения двора проводилась пропаганда идеи о том, что мир, заключенный с Шотландией, был позором не только для короля, проигравшего войну, но и для всего английского народа. При этом активно распространялось утверждение, неоднократно повторявшееся и в английских хрониках, что этот мир был заключен вопреки желанию короля: королева Изабелла и Роджер Мортимер «с согласия многих знатных англичан»,[231] воспользовавшись малолетством короля, составили договор, отменяющий «все права и претензии на сюзеренитет, которыми когда-либо обладал сам [король Эдуард. — Е. К.] или его предки в королевстве Шотландия»,[232] и скрепили этот мир браком английской принцессы и наследника шотландского трона.[233] Только Томас Бертон замечает в своей хронике, что во время этой свадьбы Эдуард III «письменно вновь провозгласил нерушимость суверенитета, господства и всех прав, которыми он сам или его предки обладали или претендовали на них в королевстве Шотландии».[234] Впоследствии Мортимер, ставший любовником королевы, преследуя собственную выгоду, якобы исказил этот договор. Однако, возмужав, король Англии не только наказал лорда Мортимера, «присвоившего казну королевства», а также «власть в королевстве узурпировавшего»,[235] но и отказался признать заключенный с шотландцами мир. При этом необходимо отметить, что в длинном списке обвинений, выдвинутых лорду Мортимеру, заключение предательского «позорного мира» шло на втором месте, сразу после убийства Эдуарда II, но перед присвоением королевских богатств, поношением Эдуарда III и любовной связью с королевой Изабеллой.[236] Реконструируя события почти вековой давности по документам и трудам предшественников, Томас Уолсингем вставил в текст обвинение Мортимера в получении 20 тысяч фунтов от шотландцев, благодаря которым он решил «препятствовать чести короля и королевства», позволив шотландцам бежать в битве, данной в парке Станхоуп, и заключив «позорный мир».[237] Писавший непосредственно после низложения Мортимера, анонимный автор хроники «Брут» также утверждал, что граф запретил англичанам преследовать шотландцев в том сражении, а ведь даже сам Брут, во власти которого находился весь остров, не продвигался так далеко на север.[238] Казнив предателя, а именно так называют хроники лорда Мортимера, король Эдуард не только снял с себя обвинение в том, что навлек позор на весь английский народ, но и получал прекрасный предлог для возобновления войны против Шотландии.

Подобное решение короля не должно было вызвать удивление среди его подданных, наоборот, отказ от сюзеренитета над Шотландией скорее приводил их в недоумение, ведь англичане сражались за это право веками. Любопытно, что в сочинении льежского каноника Жана Ле Беля вообще не упоминается об условиях заключенного в 1328 г. мира между Англией и Шотландией. Это тем более удивительно, что принимавший личное участие в неудачной английской кампании в Шотландию в 1327 г., состоящий на службе у Жана де Бомона (дяди жены Эдуарда III королевы Филиппы), хронист должен был быть неплохо осведомлен о столь важном договоре. Между тем Жан Ле Бель перекладывает всю вину за начало новой англо-шотландской войны на Дэвида II, обвиняя его в том, что шотландский король якобы незаконно удерживал город Берик, а также не принес Эдуарду III оммаж и клятву верности, «хотя королевство Шотландия считается фьефом английской короны». По версии каноника из Льежа, в 1332 г. Эдуард III обратился к парламенту за советом о том, каким образом в сложившейся ситуации он может уберечь свою честь. «Все бароны, рыцари, советники из добрых городов и представители всей страны посовещались, а затем дружно ответили, что, по их мнению, король Шотландии совершает в отношении их государя несправедливость, которую нельзя стерпеть. Поэтому они советуют ему собрать могучее войско, войти в пределы Шотландии, захватить город Бервик [sic. Берик. — Е. К.], принадлежавший его предшественникам, а затем так сильно стеснить короля Шотландии, чтобы тот был рад и счастлив принести ему оммаж и дать любое возмещение».[239]

Наиболее полно идея «векового» господства Англии над Шотландией изложена в «Деяниях Эдуарда III». Автор этого труда — Роберт из Эйвсбери, находившийся вплоть до своей смерти в 1356 г. на службе у архиепископа Кентерберийского и выражавший официальную придворную точку зрения на все события, — уделил данному вопросу особо пристальное внимание, предоставив читателям, своим «современникам и потомкам», пространную историческую справку, сделанную им по материалам «древних хроник». Рассказ начинается с истории о происхождении шотландского народа: один знатный египтянин был изгнан со своей семьей из страны. Поселившись в районе Наварры, он дал начало воинственному народу пиктов. Далее Роберт приводит заимствованную им у Гальфрида Монмутского историю о том, как в 75 г. н. э. пикты потерпели поражение от бриттов, после чего король по следних Марий выделил пиктам для поселения землю на севере Британии. Пикты, пришедшие в те земли с войной и поэтому не имевшие своих женщин, попросили в жены женщин из народа бриттов, а получив отказ, сделали аналогичное предложение иберам. От браков пиктов и иберских женщин и произошли скотты, названные так потому, что происходят от разных народов («ex diversis nationibus»).[240] Сделав последнее умозаключение совершенно самостоятельно, хронист переходит непосредственно к главной теме главы — рассказу о древнейшем периоде истории подчинения Шотландии южному соседу, которого, что примечательно, он именует королевством Англией, невзирая на то, что речь шла о завоеваниях, сделанных во времена бриттов и римлян. Следует отметить, что подобное объединение истории земли, в данном случае — острова Британии, с историей возникающих на этой территории политических образований, при котором неизбежно возникает тенденция к «апроприации» истории населявших эту землю народов, характерно не только для средневековых историографов.[241]