Елена Калмыкова – Образы войны в исторических представлениях англичан позднего Средневековья (страница 14)

Сюжет о продолжении войны за французскую корону после «окончания» Столетней войны можно было бы разрабатывать до бесконечности. Не только Генрих VIII и его наследники, но и пришедшие на смену Тюдорам и Стюартам представители Ганноверской династии неизменно апеллировали к проблеме защиты своих «прав» на Францию или отдельные земли, входившие в состав Французского королевства. Какими бы ни были истинные причины англо-французских противоречий XVI–XVIII вв., тема войны за «законное наследство» будет неизменно муссироваться в английском обществе. Лишь в 1801 г. Георг III от собственного имени и от имени своих потомков окончательно отказался от титула французского короля и убрал лилии с государственного герба. Таким образом (если не учитывать последующую Реставрацию), можно утверждать, что английские притязания на корону Франции просуществовали дольше, чем сама французская монархия.

Обоснование правомерности войн на Пиренеях

Начиная с XIII в. граничившие с французским юго-западом страны Пиренейского полуострова регулярно оказывались вовлеченными в англофранцузские противоречия. Еще в 1176 г. Генрих II Плантагенет, в поисках союза и поддержки у короля Кастилии Альфонсо VIII Благородного, выдал за него замуж свою дочь Элеонору, пообещав в качестве ее приданого герцогство Гиень. В 1204 г., после смерти Алиеноры Аквитанской, Альфонсо попытался захватить обещанное герцогство силой. Однако в этой войне удача сопутствовала английской стороне: Гасконь оказалась единственным континентальным владением Плантагенетов, которое младшему сыну Генриха II Иоанну Безземельному в конце концов удалось отстоять. В 1252 г., взойдя на престол Кастилии, Альфонсо X выдвинул притязания на наследство прабабки Алиеноры. О давних правах на Гиень Альфонсо Мудрый вспомнил не случайно, ибо в тот момент обстоятельства как никогда благоприятствовали соперникам английской короны: уже несколько лет гасконцы оказывали решительное сопротивление власти Генриха III и королевского наместника Симона де Монфора. Впрочем, и на этот раз победа осталась за английским королем. Без особого труда послам Генриха, епископу Бата и аббату Беверли, удалось отговорить короля Кастилии от союза с мятежными гасконцами. Мирный договор между Англией и Кастилией, по условиям которого Альфонсо X от своего имени и от имени своих преемников навсегда отрекался от каких-либо прав на Гасконь, был скреплен браком наследника английской короны принца Эдуарда и сестры кастильского короля Элеоноры.

Близкие родственные связи объединяли Кастилию не только с Англией, но и с Францией. Дочь Альфонсо VIII и Элеоноры Плантагенет Бланка Кастильская была регентшей Франции и матерью Людовика IX Святого. Помимо родственных чувств у кастильских королей были и другие основания для поиска союза с Францией. В 1284 г. Филиппу IV Красивому удалось благодаря браку с Жанной Наваррской присоединить к своим владениям это пиренейское королевство. Стремясь упрочить свои позиции на полуострове, французский король стал оказывать военную поддержку Кастилии в ее борьбе против Арагона. Союзный договор между двумя королевствами был подписан в 1288 г. Вскоре Филипп IV смог воспользоваться реальными плодами этого договора: во время англо-французской войны 1294–1302 гг. кастильские пираты регулярно нападали на английские и гасконские суда.

Данный краткий экскурс в историю англо-кастильских отношений XII–XIII вв. приводится главным образом в информативных целях, по скольку в сознании хронистов эти события никак не были связаны с пиренейскими экспедициями английских принцев, предпринимавшимися во второй половине XIV в.

В 1362 г. Эдуард III заключил союзный договор с королем Кастилии и Леона Педро I.[170] Педро, прозванный современниками Жестоким, испытывал в тот момент серьезные внутриполитические трудности: недовольные королевской политикой светские и духовные феодалы, поддержанные рядом городов, подняли мятеж, избрав своим лидером незаконнорожденного брата короля Энрике Трастамарского.[171] Территориальный конфликт с Арагоном усугублял положение короля. В сложившейся ситуации Педро I обратился за помощью к Англии, владевшей пограничным с Кастилией французским юго-западом. Однако приверженцы дома Валуа также действовали активно. Угроза утраты позиций на Пиренейском полуострове заставила Карла V поддержать претензии на престол Кастилии и Леона Энрике Трастамарского. В 1365 г. на помощь последнему была направлена армия во главе с прославленным полководцем, будущим коннетаблем Франции, Бертраном Дюгекленом. Тем самым Карл V решал одновременно две задачи: укрепление позиций на Пиренейском полуострове и освобождение Франции от наводнивших ее отрядов разбойников-бригандов, поскольку именно они составляли основу посланного за Пиренеи войска.[172]

Англичане и французы, и бретонцы, Нормандцы и пикардийцы, и гасконцы — Все вторглись в Испанию.[173]

Во французских исторических сочинениях, в первую очередь в произведениях близких по жанру к chanson de geste, избавление Франции от разбойничьих отрядов трактуется как один из основных подвигов великого коннетабля. В английской литературе это же деяние преподносится с совершенно другим акцентом: если для французов Дюгеклен представал Гераклом, вычистившим авгиевы конюшни, то для англичан он был лицемерным Эврисфеем. По версии анонимного герольда из свиты знаменитого английского военачальника сэра Джона Чандоса, воспевшего в длинной поэме подвиги Черного принца, своего патрона и других доблестных английских рыцарей, в Испанию Бертран Дюгеклен проник хитростью: он отправил письмо королю Педро I, в котором уверял его, что собирается заключить мир между Кастилией и Арагоном, а также сразиться с неверными во главе крестоносного войска. «Доверчивый король» сам открыл перевал, и воины крупнейшего в то время объединения бригандов — Великой компании:

Педро I решил отомстить обидчикам, вероломно обманувшим его, и изгнать их из страны, но он сам, как опять-таки сказано в сочинении герольда Чандоса, был вынужден бежать из Кастилии из-за «большого неповиновения» («par la grant desloialte») своих подданных.[174] Все его родственники оставили его, более того:

Они короновали его брата-бастарда, Все земли ему отдали. И все в Кастилии, и богатые, и бедные, Признали его господином.[175]

В написанной вскоре после завершения испанской кампании анонимной латинской поэме рассказывается о том, что Энрике — «бастард неблагородный» — захватил испанский престол обманом, втершись в доверие к королю Педро: он долгое время выдавал себя за друга короля, «скрывая враждебность», но потом, улучив момент и воспользовавшись мятежом подданных, обманул его, объявив больным и неспособным к управлению королевством.[176] По версии большинства англичан, отобрав трон у законного короля, Энрике обрек его на изгнание из его собственной страны: Педро I был вынужден спасаться бегством вместе с семьей, правда, прихватив с собой и королевские драгоценности.[177] Но как бы ни описывалось свержение короля Педро с престола, многие хронисты и поэты отмечают, что этому способствовало вторжение армии Бертрана Дюгеклена (Джон Капгрейв сообщает, что король бежал в Гасконь сразу же, как только «услышал о приближении» Великой компании[178]), которое произошло по наущению короля Франции, а также при «поддержке и благосклонности папы».[179] Успехи французов на Пиренеях не могли не беспокоить англичан, находящихся в союзе с Педро I. Эдуард III не только предоставил «законному» королю Леона и Кастилии большой заем, но и отправил ему на помощь во главе английского войска своих сыновей Черного принца и Джона Гонта.

Ввод английских войск на Пиренейский полуостров должен был выглядеть в глазах подданных короля Эдуарда, его союзников, папы Урбана V и всего христианского мира (так же как и в случае начала англо-французской войны) как легитимная и справедливая акция, как защита бесспорных прав единственного законного короля Кастилии и Леона. Впрочем, на этот раз оправдать начало войны против Энрике Трастамарского было гораздо проще, чем доказать обоснованность претензий английского короля на корону Франции, поскольку никакой закон не мог оправдать свержение рожденного в освященном Церковью браке и уже коронованного монарха Педро I его братом-бастардом.

Герольд Чандоса, автор самого подробного рассказа об испанском походе Черного принца, в деталях повествует о скитаниях свергнутого короля, не забывая добавить, что его покинули все друзья и родственники.[180] По версии этого поэта, однажды один из немногих оставшихся верным законному королю приближенных, Фердинанд де Кастро, напомнил своему сеньору о старом союзе и дружбе с королем Англии — «самым благородным и могущественным королем со времен короля Артура».[181] И почти уже отчаявшийся король решился на последнюю попытку — он обратился за помощью к старшему сыну короля Англии Эдуарду, ибо

Он — человек храбрый и смелый И так силен латниками, Что никто из живущих Не может причинить ему зло…[182]

Король Педро был уверен в том, что, если принц согласится оказать ему помощь, он еще «до конца года» вновь обретет свое королевство. При этом, по мнению поэта, король надеялся на согласие Черного принца в расчете на благородство последнего, не позволяющее ему бросить в беде того, кто нуждается в поддержке в борьбе за истину.[183] Придя к этому решению, Педро I немедленно отправил принцу Эдуарду письмо, а вскоре и сам предстал перед ним, «слезно умоляя» о помощи.[184] Этот бесспорно очень важный для оправдания вторжения англичан в Кастилию момент обращения к Черному принцу законного государя приводится во всех хрониках.[185] «Кроткие» мольбы короля тронули сердце принца, который пообещал немедленно оказать помощь, если, конечно, сможет получить согласие своего отца, короля Англии. Поэтому он сразу же, «слезам родственника сострадая чрезмерно», отправил своего брата, Джона Гонта. герцога Ланкастерского, с письмом к отцу, испрашивая у него разрешение оказать помощь несчастному Педро.[186]