Елена К. – Тихая излучина (страница 1)

Елена К.

Тихая излучина

Глава первая

Матвей Кораблёв вошёл в «Уголёк» — задрипанную кафешку на Пятницкой, через дорогу от его конторы, — когда за окнами уже третий день стоял ноябрь. Не тот ноябрь, что бывает в стихах. Тот, что по-настоящему: серый, с мокрым снегом вперемешку с пылью, с небом цвета ношеного нательного белья.

— Чай, — сказал он. — И пирожок. С картошкой.

Девушка за стойкой посмотрела на него так, как смотрят на человека, который здесь каждый день и который никогда не закажет ничего, кроме чая и пирожка с картошкой.

— Три погрей, — сказала она, не спрашивая.

Дело в том, что идея её была верна: чайник у Кораблёва остывал слишком быстро, а пирожок он съедал, не замечая вкуса. Так он завтракал уже четвёртый месяц — с того дня, когда Ринат Латыпов сказал ему: «Слушай, у меня есть работа. Скучная. Человек пропал. Ни трупа, ни крови, ни страховки. Скучнейшая работа в мире. Ты возьмёшься?»

Скучные дела платили. Нескучные — не всегда.

Он взял пирожок, отхлебнул чай и посмотрел на папку, лежащую на столе напротив. Папку принесли сегодня утром. Курьер. Вежливый, такой вежливый, что даже странно: курьеры, которых Кораблёв знал, плевали на вежливость. На папке не было ни адреса, ни отправителя — только тонкая резинка и запах дорогой бумаги. Внутри лежали два листа и конверт с деньгами. Наличными. Сто тысяч рублей.

Листов было два. Первый — письмо. Второй — фотография.

Письмо Кораблёв уже прочёл четыре раза. Читал и теперь, держа пирожок на весу, разглядывая строчки, будто они могли перемениться, если читать медленнее.

«Уважаемый господин Кораблёв. Мне рекомендовали вас как человека, умеющего находить тех, кто не хочет быть найденным. Я хотела бы обсудить с вами одно дело. Условия обсуждаются лично. Прилагаю фотографию человека, о котором идёт речь. Разговор состоится, только если вы согласитесь его взять. Н. Вельд.»

Фотография была хорошая. Не любительская — студийная. Мужчина лет сорока пяти, лысоватый, с лицом, которое стараются запомнить и не могут: невыразительное, мягкое, будто сделанное из пластилина, которому не дали застыть. И при этом — что-то в глазах. Что-то насмешливое и вместе с тем уязвлённое. Так смотрят люди, которые знают, что они умнее всех в комнате, и которых за это не любят.

Под фотографию была подпись: Вадим Строгов. Писатель.

Кораблёв отложил письмо. Вытер пальцы о джинсы. Вынул из нагрудного кармана куртки мобильник и набрал номер Рината.

— Ринат, — сказал он, когда тот ответил. — Кто такая Н. Вельд?

На том конце помолчали. Потом Ринат сказал с той особенной интонацией, с которой говорят, когда информация дорогая, а собеседник бедный:

— Ты взял её дело?

— Я ещё не брал. Я спрашиваю.

— Тогда не бери, — сказал Ринат. — Ни за какие деньги, Матвей. Ты слышишь меня?

— Слышу, — сказал Кораблёв и посмотрел на конверт. Сто тысяч. Наличными. Просто за то, что пришёл на разговор.

— Нина Вельд, — сказал Ринат. — Жена Дмитрия Вельда. Издатель. Который публикует Строгова.

— А-а, — сказал Кораблёв, хотя ничего не понял.

— Вот именно, — сказал Ринат. — «А-а». Умный парень, а говоришь как первокурсник. Приезжай в контору. Я тебе объясняю, пока ты не натворил.

Контора Кораблёва занимала второй этаж дома на Пятницкой — старого, с колоннами и облупившимся лепным потолком, который арендодатель, в силу какой-то странной прихоти, отказывался реставрировать. Наверх вела лестница с семнадцатью ступенями — Кораблёв знал их число, потому что по вечерам, уходя, он считал их, как считают овец: чтобы уснуть, чтобы забыть о том, что внизу — кафешка «Уголёк», а наверху — пустая комната, стол, два стула, телефон и он сам.

Семнадцать ступеней наверх. Семнадцать вниз. Он пересчитал их в тот вечер, когда Ринат закончил свой рассказ, и понял, что уснуть не сможет.

Дмитрий Вельд был издателем старой школы. Небольшое издательство на тихой улице в центре Волгограда, четыре редактора, полсотни авторов, ни одного бестселлера за последние десять лет — и при этом репутация безупречная: издатель, который платит гонорары вовремя, что в литературном мире почти то же самое, что свинья, которая не копает. Вельд публиковал Строгова одиннадцать лет. Строгов писал романы, которых никто не читал, — умные, злые, странные романы о выдуманных городах, — и Вельд публиковал их, теряя деньги и репутацию (быть издателем Строгова считалось дурным тоном), и не отступал.

А потом, три недели назад, Вадим Строгов пропал.

Сначала это не было новостью. Строгов пропадал и раньше — уходил на несколько дней, возвращался с запахом перегара и новым романом. Жена — Нина Вельд, вторая жена Дмитрия, — звонила в милицию, милиция вежливо напоминала о восемнадцатилетнем Строгове и тридцатидневном ожидании, и всё сходило на нет.

Но на этот раз было иначе.

На этот раз, за неделю до исчезновения, Строгов разослал своим друзьям — по почте, бумажными письмами, что уже само по себе было выходкой — фрагменты рукописи нового романа. Романа, который, судя по фрагментам, был о литературном мире. О мире, в котором все узнавали себя. О мире, в котором кто-то, возможно, узнавал себя слишком хорошо.

В том числе — издатель Вельд.

В том числе — его жена.

В том числе — ещё человек пять, имена которых Кораблёв пока не знал.

И тогда — за два дня до исчезновения — Строгов позвонил жене и сказал ей, находясь, как она вспоминала позже, в странном, торжественном состоянии:

— Я его дописал. Я его отправил всем. Теперь посмотрим, кто останется человеком.

И повесил трубку.

Нина Вельд пришла в контору на следующий день в одиннадцать утра.

Кораблёв ожидал другого. Он ожидал женщину постарше, строже, с более дешёвой шубой — это вопрос привычки: жёны состоятельных людей в Волгограде делятся на два типа, и второй тип — с дешёвой шубой — встречается чаще. Но Нина Вельд вошла в бежевом пальто, которое Кораблёв узнал бы и в тёмной комнате: тщательно, дорого, без вычурности. Волосы подстрижены ровно. Руки — спокойные. Кольца — дорогие, но мало. Единственным видимым признаком случившегося было то, что она держала сумку слишком крепко, как будто её могли отнять.

— Господин Кораблёв, — сказала она. — Спасибо, что согласились меня принять.

— Садитесь, — сказал Кораблёв. — Чай?

— Нет, спасибо.

Она села. Кораблёв сел напротив. Некоторое время они смотрели друг на друга, и это было не затянувшееся молчание, а правильное молчание: она изучала его, он изучал её.

— Мне сказали, что вы были военным следователем, — сказала она наконец. — В гарнизоне.

— Восемь лет, — сказал Кораблёв. — Потом частная практика.

— И часто бывают такие дела? Когда пропадают люди?

— Пропадают все, — сказал Кораблёв. — Разница в том, почему.

— А почему пропадает Вадим Строгов?

— Это я и собираюсь выяснить, — сказал Кораблёв. — Если вы скажете мне, где он был последний раз, что говорил и о ком.

Нина Вельд посмотрела на него. В её глазах было что-то такое, чего Кораблёв не ожидал: не страх и не горе, а некая собранность. Ожидание. Как будто она уже знала, что он скажет, и ждала, когда он это скажет.

— Он был жестокий человек, — сказала она. — Не жестокий в быту. Он был жестокий в тексте. Он писал о людях, которых знал, — писал так, что они не могли потом смотреть себе в лицо. Одиннадцать лет он пил и писал, и писал, и пил, и все, кто его знал, знали: однажды он напишет о них. И вот, кажется, дописал.

— И вы боитесь, — сказал Кораблёв, — не того, что он пропал. Вы боитесь того, что он вернётся.

Нина Вельд молчала долго. Потом подняла на него глаза, и в них — впервые — мелькнуло что-то человеческое, усталое, настоящее:

— Господин Кораблёв. Я боюсь, что он уже вернулся. Я боюсь того, что он вернётся не один. Я боюсь того, что, если он вернётся живым, я обязана буду это скрыть. А если он вернётся мёртвым — я обязана буду это скрыть сильнее. И в обоих случаях я не знаю, как.

Кораблёв откинулся на спинку стула. За окном шёл снег — третий день, всё тот же, серый, въедливый. По Пятницкой прошёл трамвай. Где-то внизу, в «Угольке», кто-то смеялся.

— Сто тысяч, — сказал он. — Это за что?

— За то, что вы найдёте его, — сказала Нина Вельд. — Или найдёте то, что от него осталось.

— Это, — сказал Кораблёв, — два разных дела. И, судя по всему, второе стоит дороже.

Нина Вельд не улыбнулась. Но что-то в её лице дрогнуло — и это дрогнувшее было правдой.

Так началось дело Строгова.

О том, чем оно закончилось, Кораблёв думал позже — в машине, на мосту, в комнате с обоями цвета болота, в мокрой камере, где лежал человек, которого он искал. Но всё это было впереди. Впереди были рукописи, фотокопии, звонки, обгоревшая куртка в овраге под Красноармейском, два редактора, отказавшиеся говорить, и один редактор, отказавшийся молчать; впереди была женщина, которая слишком хорошо знала, о чём пишет; впереди была ночь в конце ноября, когда Кораблёв понял, что дело Строгова не о писателе, который пропал, а о рукописи, которая написала бы кого угодно — любого, кого коснулась, — хуже, чем писала она.

Но это было впереди.

А пока он сидел в конторе на Пятницкой и смотрел, как Нина Вельд выходит в дверь, спускается по семнадцати ступеням — он слышал их, как слышат шаги по лестнице в пустом доме, — и не оборачивалась.

Глава вторая