Елена К. – Протокол лжи (страница 5)

Поляков открыл глаза. В них не было злости. Было то, что хуже злости, — усталость. Усталость человека, который долго нёс что-то тяжёлое и теперь уже не мог.

— Игорь... Николаевич, да? Вы не понимаете. Мухин — не просто депутат. Он человек, который решает, кто работает в этом городе, и кто нет. Когда он пришёл ко мне и сказал «подпиши» — я подписал. Не потому что хотел. Потому что, если бы не подписал — меня бы убрали. Не убили. Просто убрали. Из компании, из города, из жизни. Я десять лет строил «Светлогорск-Энерго». Десять лет. А Мухин пришёл и сказал: «Толик, ты же понимаешь». И я понял.

— А теперь поймите другое. Завтра в суде прения. После прений — вердикт. Присяжные уже видели Белянскую. Они видели запись. Они знают, что дело грязное. Если Наталью оправдают — следствие не закроется. Оно повернёт на вас. На Мухина. На Зингера. На всех, кто участвовал. Вопрос в одном: вы хотите быть свидетелем или соучастником?

Поляков встал. Прошёлся по комнате. Овчарка за окном замолчала.

— Если я дам показания — Мухин меня уничтожит.

— Если не дадите —добавит суд. Разницы нет. Но в первом случае вы останетесь человеком. Во втором — просто названием в приговоре.

Поляков остановился у окна. За стеклом морось превратилась в дождь. Капли ползли по стеклу медленно, как слёзы, которые не решаются упасть.

— Что я должен сделать? — спросил он.

Чернов положил на стол визитку.

— Позвоните Колосову. Сегодня. Скажите, что готовы дать показания. Он вызовет вас завтра, после прений, до вынесения вердикта. Селезнёв удовлетворит — отказать свидетелю защиты во второй раз — это уже скандал для апелляции.

— А Мухин?

— Мухин узнает. Но он будет в зале. С журналистами. С камерами. Ничего не сделает при свидетелях.

Поляков взял визитку. Повертел в пальцах. Положил на стол. Потом взял снова.

— Я позвоню, — сказал он.

Чернов кивнул. Встал. Дождь за окном усилился — стучал по крыше, как пальцы по клавишам.

— Анатолий Петрович, один совет. Не звоните Мухину. Не предупреждайте его. Он ваш друг только пока вы молчите. Как только вы заговорите — он станет вашим обвинителем. Он скажет, что вы действовали сами, что он ни при чём. И если у него не будет времени подготовиться — он начнёт путаться. Пусть лучше узнает в зале.

Поляков ничего не ответил. Просто стоял у окна и смотрел на дождь.

Чернов вышел. Овчарка не залаяла — молча смотрела, как он садится в машину. Вроде даже не злая. Просто усталая. Как все в этом деле.

Глава 7. Прения

Зал суда был полон, как никогда. Журналисты стояли вдоль стен — мест на скамьях не хватило. На задних рядах — те же люди в тёмных костюмах, с теми же пустыми лицами. Но сегодня к ним добавился ещё один — в дорогом пальто, с золотым зажимом для галстука. Чернов узнал его по фотографиям из газет: Станислав Эдуардович Мухин. Депутат. Пришёл смотреть.

Мухин сидел прямо, спина — как доска, подбородок приподнят. Он не смотрел на Наталью. Он смотрел на присяжных — оценивающе, как мясник оценивает тушу.

Колосов встал. Пиджак тёмно-синий, рубашка белая, без галстука — он считал, что галстук в прениях мешает, создаёт дистанцию с присяжными. Он хотел быть для них своим. Человеком, а не костюмом.

— Уважаемые присяжные, — начал он, и голос его был ровным, без надрыва, — я не буду читать вам лекцию о праве. Вы двенадцать взрослых людей. Вы слышали证据. Вы слышали свидетелей. Вы видели запись. Я хочу сказать вам только одно.

Он подошёл к барьеру присяжных ближе, чем обычно.

— Это дело — не о мошенничестве. Это дело — о том, что происходит, когда человек с властью решает, что закон для него не писан. Станислав Мухин, председатель совета директоров, депутат городской думы, захотел забрать активы компании себе. Через подставную структуру — ООО «Каскад», зарегистрированное на него лично. Наталья Ларина, финансовый директор, встала у него на пути. Не потому, что хотела навредить. Потому что не могла подписать то, что считала незаконным. И за это — за честность — её посадили.

Он сделал паузу. Не для эффекта — для воздуха.

— Вы слышали Белянскую. Она рассказала, как Мухин угрожал ей через ребёнка. Четырнадцатилетнюю девочку. Вы слышали запись, где Мухин сам говорит: «Ты много стала понимать, Наташа. Это вредно для здоровья». Это не бизнес. Это запугивание. Это шантаж. И когда шантаж не сработал — Наталью обвинили в мошенничестве. Тех самых денег, которые Мухин пытался украсть.

— У стороны защиты есть ещё один свидетель. Анатолий Поляков, генеральный директор «Светлогорск-Энерго». Он готов дать показания.

Кудрявцев вскочил.

— Ваша честь! Сторона защиты не заявляла этого свидетеля заранее! Это нарушение процедуры!

— Ваша честь, — Колосов не повысил голос, — сторона защиты ходатайствует о вызове Полякова Анатолия Петровича. Ходатайство подано утром, через канцелярию суда. Сторона обвинения была уведомлена.

Селезнёв взял лист, посмотрел. Повертел в руках. Посмотрел на Кудрявцева. Потом на Мухина — впервые за весь процесс. Мухин не шевельнулся, но его пальцы сжали подлокотник кресла.

— Ходатайство удовлетворяется, — сказал Селезнёв. — Свидетель Поляков, вызовите.

Поляков вошёл. Он был в костюме — тёмно-сером, мешковатом, будто он потерял вес и не успел обновить гардероб. Лицо серое, глаза — в пол. Но он шёл прямо. Не как человек, который сломался. Как человек, который решил.

Он сел на стул свидетеля. Поклялся говорить правду. Руки положил на колени.

Колосов подошёл.

— Анатолий Петрович, вы занимаете должность генерального директора «Светлогорск-Энерго»?

— Да.

— Вы подписывали договор уступки прав требования от третьего февраля?

— Да.

— Кто поручил вам подписать этот документ?

— Станислав Эдуардович Мухин.

— Вы знали, что ООО «Каскад», в пользу которого осуществлялась уступка, принадлежит Мухину?

Поляков помолчал. Мухин сидел сзади. Чернов видел, как его взгляд впился в спину Полякова, как два раскалённых гвоздя.

— Да, знал.

— Знали ли вы, что Наталья Ларина была против передачи активов?

— Да. Она написала служебную записку с возражениями. Я её видел.

— Что произошло после того, как Ларина отказалась подписать согласие?

— Мухин сказал мне, что нужно «решить вопрос с Натальей». Я спросил, как. Он сказал — «это не твоё дело, Толик. Подпиши, что скажут, и не лезь».

Кудрявцев сидел неподвижно. Он не вставал. Не возражал. Его формула сломалась окончательно — не осталось ни твёрдых доказательств, ни уверенного тона, ни единой лишней эмоции. Только пустота.

— Анатолий Петрович, почему вы решили дать показания?

Поляков посмотрел на Наталью. Она смотрела на него — без благодарности, без упрёка. Просто смотрела. Как смотрят на человека, который наконец решился.

— Потому что я десять лет молчал. Десять лет подписывал. Десять лет делал вид, что не знаю. А три дня назад я увидел свою дочь — ей восемь. Она смотрела новости по телевизору, где говорили про это дело. И она спросила: «Папа, а ты тоже врал?» — Поляков запнулся. — И я не знал, что ответить.

Зал молчал. Кто-то из журналистов перестал писать. Просто сидел и смотрел.

Колосов кивнул.

— У стороны защиты больше нет вопросов.

Кудрявцев встал. Он попытался — задал два вопроса, попытался выставить Полякова заинтересованным лицом. Но голос был пустой, как холодильник, из которого всё вынули.

— Анатолий Петрович, не было ли у вас личного конфликта с Мухиным?

— Нет. Мухин мой сосед по коттеджному посёлку. Мы праздновали вместе Новый год. У нас нет конфликта. Просто я больше не могу молчать.

Кудрявцев сел. Больше не вставал.

Колосов вышел на прения.

— Уважаемые присяжные. Обвинение построило своё дело на одном: Наталья Ларина якобы действовала одна, обманула совет директоров и присвоила деньги. Но вы слышали Белянскую. Вы слышали Полякова. Вы слышали запись, где Мухин сам угрожает Наталье. Вы видели служебную записку, где Мухин предлагает передать активы своей собственной компании.

Он обвёл взглядом присяжных — каждого, медленно, как фермер обходит поле.

— Это не Наталья Ларина мошенница. Это Станислав Мухин — вор. А Наталья Ларина — человек, который посмел ему отказать. И за это её судят. Вы двенадцать человек — единственные, кто может это остановить. Не судья. Не прокурор. Не депутат. Вы.

Кудрявцев выступал после. Он говорил правильно, по структуре, по закону. Но каждое его слово звучало так, будто он читает список продуктов в пустом магазине. Сухо, безжизненно, механически. Он говорил о квалификации, о составе преступления, о размере ущерба. Но присяжные уже не слушали — они слушали Полякова, который не мог ответить дочери. Они слушали Белянскую, которая боялась за ребёнка. Они слушали запись, где Мухин смеялся злым коротким смехом.