Елена Ивановна Михалкова – Вы признаны опасными (страница 29)
Представитель встал.
– Благодарю вас! – он прижал руку к сердцу и учтиво поклонился. – Позвольте?
Я протянула ему договор. У меня было странное чувство: я жалела, но не о том, что только что поставила подпись, а о том, что он уходит.
Договор исчез в его руках, будто у фокусника. Подойдя к двери, представитель нахлобучил на голову слегка мятую шляпу (уверена, что ее нигде не было во время нашего разговора и он не снял ее с вешалки), и уже взявшись за ручку двери, напоследок обернулся ко мне и снова провел ладонью в воздухе, будто стирая формулу с невидимой доски.
Мне показалось, что рядом с вентиляторами что-то едва заметно вспыхнуло и погасло.
– А это маленький бонус, – сказал он и мягко улыбнулся. – В благодарность за продуктивное сотрудничество.
Он так и выразился: продуктивное сотрудничество. И ушел. А я осталась в кабинете, сжимая в руках чашку, из которой не отпила ни глотка, рядом с двумя бесшумно работающими вентиляторами.
С тех пор прошло два года. Большинство из вас видели наш фильм. Он получился… Ладно, даже я, не склонная к избыточной патетике, назвала бы его потрясающим.
Маленький человечек, как выяснилось, кое о чем забыл упомянуть. Не подумайте, что это плохо. Скорее, он утаил, какие дополнительные возможности открываются передо мной с подписанием договора.
Вы же знаете, что Бегемота в нашем фильме сыграл актер, которого давно списали со счетов. Его полагали слишком старым. После шептались, что он побывал в омолаживающей клинике в Израиле, твердили о каких-то уколах, операциях… Честно говоря, не знаю и не хочу знать, что он с собой сделал. Но когда человек, которого мы все привыкли видеть в старых добрых комедиях, превратился в кота Бегемота… Это было невероятно. Это было потрясающе.
А актрису, сыгравшую в одном старом сериале гордую польку, подругу бандита, я утвердила без прослушивания. Откуда-то я знала, что она подойдет и будет идеальной Маргаритой, и так оно и вышло.
Зрители завалили нас благодарственными письмами. Они писали, что наш фильм – лучшее, что они видели за много лет. Два таких письма, самых проникновенных, висят на стене моего кабинета, вставленные в рамку. Дорофеев лично вручил их мне со словами: «Перечитывай каждый день, ты это заслужила».
Я выяснила, что мне больше нравится Эгейское море, чем Ионическое.
Поэтому если вы хотите спросить меня, все ли в моей жизни хорошо после сделки с дьяволом, я отвечу вам: да, все хорошо.
Вот только иногда меня охватывает странное чувство. Как будто, проходя в тысячный раз давно исхоженными тропами, я вдруг слышу тихий скрип и на меня веет прохладным ветром из приоткрывающейся двери. Я знаю, что она где-то рядом, буквально в двух шагах. И знаю, что она никогда не откроется для меня.
Я твердый человек и довольно несентиментальный, как вы могли заметить. Но у меня всякий раз перехватывает горло, и я ничего не могу с собой поделать. Я вижу книгу – ту самую, которую никогда не напишу, потому что давно забыла о своих заметках в нижнем ящике стола. И ко мне подступает непередаваемое ощущение. Кажется, будто я стою в сиянии восходящего солнца на вершине горы, покрытой сверкающими снегами, и меня переполняет счастье – огромное как мир и бесконечное как вселенная. Это очень странно, но я никогда больше не испытывала его в полной мере с тех самых пор, как за моим гостем в потертом пиджаке закрылась дверь.
Я стою на вершине горы, и в голове моей под звуки несуществующей симфонии теснятся мысли и образы, складываясь во что-то, что всегда останется со мной.
Но когда я прихожу в чувство, то вижу себя на проходной или на стоянке рядом с офисом.
Ощущение подступающего счастья исчезает. Исчезает и книга, а с ней и истории, о которых я грезила когда-то, – те, над которыми люди будут плакать и смеяться. Все, что остается, – мысль о небе, том самом, которое можно увидеть, только стоя на вершине Эвереста.
Я пытаюсь представить его цвет – и не могу.
Патруль
Когда я увидел в списках, кого поставили со мной на дежурство, то приуныл. Салаг подсунули, поганцы! Значит, ни с Рыжим пивка попить, ни с Лешкой за жизнь побазарить. Я пробежался по кишкообразным коридорам и заглянул к Юрганову:
– Иван Семеныч, смилуйтесь!
И глаза выкатил жалостливые-жалостливые.
Юрганов – вредный старикашка. Губами пошлепал, бровями пошевелил и дребезжит:
– Если у тебя, Дима, базедова болезнь, так тебе бюллетенить пора, голубчик. А если здоров, не канючь, а займись делом. Ты у нас взрослый мальчик!
И гугукнул еще эдак насмешливо, как сова в ночи. Я иногда думаю, что у Юрганова и голова на сто восемьдесят градусов поворачивается. Зря, что ли, у него шеи нет.
Вздохнул я и поплелся на кэпэпэ, подбирать навязанных мне салаг.
Мелкотня отиралась возле будки и развлекала сидящего там Горыныча бородатыми хохмами и пересказами институтских розыгрышей. Постоял я за стеночкой, послушал и решил, что не так уж плохи мои дела. Во-первых, салаги попались неглупые, раз к Горынычу нашли подход. Он у нас тип такой, неоднозначный. Рассказывают, по ночам из будки время от времени доносится слюдяной шелест, будто разворачивают гигантский бумажный веер. А уж то, что косяк опален изнутри, никто словно и не замечает: привыкли.
Во-вторых, я убедился, что ребятки-то все знакомые! По фамилиям в списке я их не опознал, потому что Демшиной, Урусовым и Мащенко их никто не звал, а звали Витой, Патриком и Саней.
– Здорово, братцы кролики!
Обернулись, заулыбались.
– Хэллоу, Дэн!
– Дим Димыч!
– Здравствуйте, Дима!
Окинул я их начальственным строгим взором. За то время, что я их не видел, они не сильно изменились. Разве что долговязый Санька Мащенко вымахал еще выше. Англоман! Джинсики куцые на длиннющих, как рельсы, ногах. Идиотская сетчатая футболка. Волосы стоят дыбом, и в ухе тоннель: я первое время вздрагивал, натыкаясь взглядом на эту черную дыру.
Рядом с ним Витка Демшина выглядит девочкой из зубодробительно приличной семьи. Ей бы к длинным черным косам скрипку и портфель с нотами – и хоть сейчас в музыкалку. Росту в Витке от силы полтора метра, личико детское, розовое и чистенькое-чистенькое. Рядом с ней мне все время хочется принюхаться, чтобы уловить запах ромашкового мыла.
Несмотря на безобидный вид, Вита из этих троих самая взрывоопасная. Если бы мне прислали их вдвоем с Саней, я бы уже выл и бился головой об стену, потому что эта парочка – трут и кремень: искры от них летят почище, чем от бенгальской свечи.
К счастью, с ними третий.
Патрик.
С ним-то мы и болтаем, пока лавируем в пробках. Патрик перед ответом задумывается и жует щеки. Удивительно, но от его манеры излагать градус напряженности в машине ощутимо понижается.
Зовут его на самом деле Петя Урусов. В девятом классе Урусов без памяти влюбился, только не в одноклассницу, как полагалось бы подростку, а в страну Ирландию. С пылкостью неофита цеплял на шапку значок в виде клеверного листа, носил зеленый плащик и распевал задорным скрипучим фальцетом ирландские песни. Другого в его дворовой школе побили бы за выпендреж. Но я же сказал: Патрик обладает умением гасить конфликты.
Паренек он с виду невзрачный. Глаза серые, волосы мышиные. Он легко потеет, и тогда тонкие пряди прилипают ко лбу, а очки начинают соскальзывать с переносицы, и он то и дело поправляет их указательным пальцем.
Одним словом – ботаник.
Год назад мне довелось увидеть этого ботаника в деле. Если Витка традиционно для ведуний хороша во всем, что связано с флорой, а у Мащенко, потомственного колдуна, явные способности к реконструкциям любого рода, то Патрик довольно нетипичен для их потока.
Он умеет обращаться с животными и детьми.
В этом я убедился, когда мы разыскивали сбежавшего вампиреныша. Кто ж мог знать, что перепуганный пацан спрячется именно на подведомственном мне участке, причем не где-нибудь, а в детском саду.
Первой почувствовала его Витка, очень удачно оказавшаяся под акацией (если вы думаете, что деревья не реагируют на людей, не говоря уже о вампирах, то глубоко заблуждаетесь). Привел к нему Саня: они все на историческом берут след, хоть информационный, хоть субъектный, как натасканные охотничьи псы. А вот беседовать те десять минут, что к нам мчалась через весь город спасательная группа, выпало на долю Патрика.
Если вы не общались с обезумевшей от страха летучей мышью размером с огнетушитель, застрявшей макушкой вниз среди проломленных перекрытий старой веранды, считайте, ваша жизнь была тиха и безмятежна.
Но Патрик его уболтал. Помог спуститься, не поломав крыльев, затормозил обратную трансформацию, смертельно опасную для мальчишки в таком состоянии. И ни разу – ни разу! – не позволил себя укусить. Это, чтобы вы понимали, примерно то же самое, что уговорить голодного крокодила не вцепиться в мясистое бедро гарцующей перед ним антилопы. Вампиры глухи к человеческим доводам, не говоря уже о том, что у них своя логика и своя этика (некоторые называют их убеждения отсутствием всякой этики, но в последнее время это считается неполиткорректным).
– …а я убежден, – гнул свое Патрик по дороге в Стрешнево, – что заповедь Горбовского «из всех возможных решений выбирай самое доброе» есть по сути уход от решения, потому что в перспективе никогда не известно, что обернется добром, а что нет. Об этом у Лема хорошо сказано.