Елена Иванова – После выбора. Повесть и рассказы о цене решений, которые меняют жизнь (страница 2)
— Купишь?
Тот, с орехами, в красной обёртке. Он всегда выбирал этот.
Лишних денег не было. Она считала каждый рубль, откладывала на счёт в банке: на визу, на переводы, на тот самый CIV, который казался недостижимой мечтой. Шоколада не было в этом обязательном списке.
— Ладно, куплю, — сказала она.
Дома он отламывал по дольке, грыз, читал, не замечая её. А она посматривала на него через плечо и думала: пусть. Пусть ест. Там, куда он обязательно уедет, её рядом не будет — некому будет купить.
◆
Модем кричал в темноте, дозванивался минуту, две. Она ждала.
Появлялись лица с сайта. Разные мужчины смотрели с фотографий в профилях — кто в пиджаке, кто на фоне моря, кто с собакой на руках.
Она чувствовала себя почти предательницей.
Ей не нужен был муж и романтика. Нужна была просто подпись.
Каждую анкету она читала как резюме, крутя в голове только один вопрос: можно ли доверить этому мужчине жизнь сына. Выбрала двоих.
II
Первый писал странно, стихами.
Даже когда спрашивал, как её зовут, спрашивал так, что хотелось ответить в рифму.
Они вместе начали переводить «Маленького принца». Спорили о словах, о том, можно ли по-русски сохранить французское apprivoiser — приручить — и не растерять в нём нежность.
Споря как-то раз до часу ночи, она вдруг услышала себя со стороны: смеётся, легко, запрокинув голову. Давно она так не смеялась, сколько лет — она не помнила.
Он подписывался: Поль.
Она стала — Гала.
◆
Второй был полной его противоположностью.
Письма короткие, точные, как накладные, никаких стихов. Подробно рассказывал о себе. Пятьдесят лет, работает брокером на бирже, уже купил две квартиры в Париже. Только поменял машину на новую.
Он был итальянец, на пятнадцать лет старше её. Жил во Франции давно, прочно, как живут люди, которым некуда спешить. С женой он не жил уже годы, но и не разводился: в Италии, как объяснял, разводиться накладно, а так удобнее обоим. Он объяснял это спокойно, без горечи, будто речь шла о страховке. Развода не будет. С женой он не жил, и жену себе тоже не искал — он искал красивую молодую женщину рядом, которая сможет и ему вернуть молодость через своё присутствие. Любовницу, если называть вещи своими именами, отношения без будущего, которое можно было бы загадывать вслух.
Этим, может быть, он был даже честнее поэта.
«Я могу помочь», — написал он то ли во втором, то ли в третьем письме, ещё толком ничего не зная.
Она закрыла тогда его письмо, и почти разозлилась на себя.
Почему именно он — сухой, женатый, без будущего — ей кажется надёжнее того, с кем она смеётся до часу ночи.
◆
Та осень 2000-го запомнилась ей целиком, до последнего часа.
Страна ещё приходила в себя. Шла война, которую потом историки назовут второй Чеченской. По вечерам во дворах дежурили мужчины с фонарями, светили в подвалы, в чужие багажники. В новостях называли новые фамилии. На юг, в Чечню, шли колонны, и то, что по телевизору звали «контртеррористической операцией», было настоящей войной, и все это знали.
И в эти последние теплые дни сентября она поплыла на теплоходе по Дону. С поэтом.
Поль приехал к ней сам, пролетел с пересадками через всю Европу на свои небольшие деньги, — приехал, потому что она написала ему про теплоход, а он не умел отвечать «нет» на красивое. Она взяла каюту люкс. Тратила то, что копила на визу, и не считала. Один раз для себя — можно.
Каюта была наверху, с большим окном в реку. Узкий диван, лампа под жёлтым абажуром, графин. Когда теплоход отходил от причала, в окне медленно уходили вдаль провожающие на набережной, сама набережная с её фонарями, и даже не думалось о дежурствах в подвалах — всё это осталось снаружи, за стеклом.
Внутри были только они.
Они почти не выходили. Он писал — лёжа, на животе, в тетради, грыз карандаш. Так же, как сын, который грыз ручку, думая над задачей. Он читал ей вслух по-французски свои стихи, она ловила слово, спорила, переводила. Он смеялся, притягивал её к себе, и стихи рассыпались, а потом собирались заново — уже другими, с глубинной нежностью и страстью.
По ночам река была чёрной, и в окно входил холодный речной запах. Она лежала, слушала, как вода бьётся в борт, и думала: вот оно, счастье. Больше так не будет. Откуда-то она это уже знала — и потому держалась за каждый час двумя руками.
Вечером спускались к ужину в ресторан. Там люди говорили вполголоса — про дома, про подвалы, про чьего-то племянника, которого уже призвали и куда-то отправили. Пожилая пара за соседним столом, кажется, поехала просто для того, чтобы не сидеть дома у телевизора. Официантка протирала и без того чистые стаканы.
Поль не понимал по-русски. Спрашивал её глазами, а она говорила: «Потом объясню». И не объясняла.
На зелёной стоянке по пути в Старочеркасск теплоход причалил к пустой пристани. День выдался тёплый — один из последних, наверное, тёплых дней в этом сентябре. Пассажиры высыпали на берег, разбрелись по нему, пошли к воде, а они ушли в лес, начинавший проступать желтизной сквозь сочную зелень.
Он достал небольшой перочинный ножик. Походил между деревьев, что-то выбирая. И нашёл гладкий ствол молодого тополя. На нём стал вырезать, медленно, высунув кончик языка, как мальчишка:
— Это же навсегда, — сказала она и засмеялась.
— Конечно, — ответил он, притянув её к себе в долгом поцелуе.
Кора была светлая на срезе, влажная. Буквы темнели на глазах.
Под вечер подходили к Волгограду.
Город проявлялся постепенно. Сначала из-за поворота показались заводские трубы, потом вытянулся вдоль реки и сам Волгоград — длинный, серый, прижатый к воде.
А над городом, на холме, поднималась она.
Женщина с поднятым мечом.
Родина-мать.
Огромная, выше всего вокруг, она будто звала за собой — вперёд, туда, на врага. Под её холмом лежали те, кого она когда-то позвала: тысячи и тысячи чужих сыновей, оставшихся под Сталинградом навсегда. Теплоход шёл медленно вдоль берега, и она долго не уходила из виду — бетонно-стальная, с поднятой рукой.
Поль смотрел снизу вверх, запрокинув голову.
— Кто это? — спросил он.
— Мать, — сказала она. — Зовёт сыновей.
— Куда?
— На войну.
Он кивнул, не поняв до конца, и отвёл глаза к воде.
А она стояла и смотрела на эту огромную мать с мечом — и думала про себя, маленькую, на палубе, и про своего сына, которого прятала от точно такого же зова. Та звала вперёд. Она увозила прочь. И обе называли это любовью.
Где-то позади, ниже по воде, остался Волгодонск с осыпавшимся год назад фасадом на Октябрьском шоссе. Та же река. И снова сентябрь.
Она взяла Поля за руку. Рука была тёплая, живая — но ни за что не отвечающая.
Уже тогда, может быть, она знала, что выберет не эту руку.
◆
Перед отъездом, уже в аэропорту, Поль подарил ей тонкое золотое кольцо с двумя яркими фианитами и тетрадь.
Толстую, в коленкоровой обложке. Все страницы исписаны стихами о ней. Стихами, которых она ещё не читала.
Она листала и не могла сглотнуть тот комок, что застрял в горле.
— Продолжай переводить меня, — сказал он.
◆