Елена Иванова – После выбора. Повесть и рассказы о цене решений, которые меняют жизнь (страница 1)
После выбора. Повесть и рассказы о цене решений, которые меняют жизнь
Вместо предисловия
Я писала эти истории в разное время и не сразу поняла, что между ними есть что-то общее.
Все мои героини умеют любить. Заботиться. Терпеть. Спасать других. И почти каждая однажды замечает, что за годы этой любви незаметно потеряла себя.
Эта книга — не о жертве. Она о выборе. Каждая из них в свой час делает то, что в её обстоятельствах кажется единственно верным, — и платит за это свою цену. Иногда любовь требует слишком многого. И понимаешь это лишь спустя годы. Но даже тогда ещё не поздно вернуть себе своё имя, свой голос и свою жизнь.
Если, читая эти страницы, вы хоть раз узнаете в одной из героинь себя, не пугайтесь этого узнавания.
Я не знаю, всегда ли можно прожить жизнь иначе. Но мне хочется верить, что никогда не поздно понять цену своих решений — и перестать платить за то, что уже не должно стоить так дорого.
Подпись
I
Сентябрь 1999-го начался со взрывов.
Сначала гремело далеко. По телевизору показывали Буйнакск в Дагестане, остатки от пятиэтажки, где жили семьи военных, обломки кирпичных стен и женщин в платках — без мужчин. Это было на краю страны, и сначала почти не страшно.
Потом взорвали ближе, в самой Москве на улице Гурьянова. Около полуночи грохнуло так, что содрогнулся весь квартал, и двух подъездов в многоквартирном доме не стало… А через несколько дней — снова Москва, Каширское шоссе. В тот день как раз власти объявили траур по первым погибшим на улице Гурьянова. И под этот траур террористы взорвали ещё один дом.
Страна перестала спать. По вечерам во дворах дежурили по очереди, светили фонарями в подвалы, переписывали чужие машины. Люди говорили только об одном, шептались: «опять эти чеченцы… опять война».
А шестнадцатого взорвали Волгодонск.
Это было уже совсем рядом с Ростовом, где она жила, в городе на Дону. Утром, без трёх минут шесть, взорвался грузовик у девятиэтажки на Октябрьском шоссе, и фасад осыпался, как песок.
В тот вечер она, замерев у телевизора, забыла про тряпку, оставшуюся на столе.
Дыра в доме сверху донизу, разрушен весь подъезд. Тела под белыми простынями на асфальте. Пыль ещё держалась в воздухе, оседала медленно, как мука. Диктор говорил о погибших, пропавших без вести, повторял четыре слова, и она слышала только их.
Контртеррористическая операция в Чечне неизбежна.
Сын в своей комнате сидел над уроками, склонялся над тетрадью, грыз колпачок ручки. Четырнадцать лет. Затылок ещё мальчишеский, с вихром.
Она посчитала: через четыре года ему — восемнадцать, и придёт повестка.
И впервые отчётливо поняла: когда он станет взрослым, война ещё не кончится.
Всё тело окатила холодная дрожь. Пульсировала мысль: не отдам, не пущу в мясорубку. Собравшись с мыслями, села за стол, придвинула к себе листок, где сын не дописал задачу. Перевернула его и на чистой стороне написала: «Только отъезд. Франция».
◆
Францией она болела с пятого класса школы. Тогда страна называлась гордо — СССР, но выезд из неё был для простых людей, как она, — невозможен. Листая учебник французского, она любовалась лёгким силуэтом Эйфелевой башни и мечтала о Франции, как мечтают о времени, большом и светлом, что никогда не наступит.
И вот теперь уже 8 лет нет СССР, и уехать во Францию стало можно, были бы деньги.
После её развода бабушка устроила её в небольшой ростовский банк. Зарплата была скромной, но стабильной. По вечерам она брала переводы с французского — сначала ради удовольствия, потом ради каждой лишней тысячи, копившейся на её поездку в Париж.
На кухне с сыном говорили поздно, когда за окном уже не ходили трамваи.
Она рассказала ему не про Францию, которую издали обожала. Говорила про выбор.
— Если ничего не начать делать, тебя призовут. — Голос ровный, она готовила его весь день. — Если уедешь — будешь там чужим. Там другой язык, ребята из разных стран. Один, без друзей, и все начинать сначала. Ты готов?
Он молчал долго. Она не торопила.
— А ты? — спросил наконец.
— Я останусь. Нужно заработать на жизнь и тебе и себе.
Он подумал ещё, и сказал внезапно охрипшим, незнакомым голосом:
— Давай попробуем.
В ту минуту он перестал быть ребёнком. Ей показалось, — она это услышала в хрипотце его голоса. Как будто что-то тихо закрылось.
◆
Утром, собираясь в школу после летних каникул, он внезапно обнаружил, пытаясь натянуть кроссовки: пятка в них не помещалась.
— Малы, — сказал он удивлённо, будто кроссовки были в этом виноваты.
Она посмотрела на его ногу. За лето он вырос: нога стала длинной, костлявой, почти чужой.
«За год ещё вытянется, — подумала она машинально. — Надо новые, на размер больше».
А следом, без перехода, пришла другая мысль, холодная: через четыре года, если ничего не делать, ему выдадут другую обувь. Кирзовую. И тоже, наверное, не по размеру.
Она отвернулась, чтобы он не увидел её навернувшихся на глаза слез.
◆
Искала интернат, и нашла его в сети под вечер, в картинках на медленном мерцающем мониторе.
Фотографии: лазурное море, плоские пальмы, белые одноэтажные корпуса, подростки, загорающие на траве — смеются, запрокинув головы. Под фотографиями — условия приёма. Centre International de Valbonne.
Она с юности читала по-французски легко.
Глаза бежали по строчкам условий приёма и наткнулись: «Обязательно наличие гаранта, проживающего во Франции и готового нести ответственность за несовершеннолетнего».
Она перечитала три раза, не веря себе. Потом ещё раз — будто слова могли смениться.
Нужен гарант. Поручитель во Франции. Тот, которого у неё не было.
Она положила голову на стол, рядом с тёплым гудящим монитором. Неужели не сможет?
◆
Во дворе мальчишки играли в войну.
Она слышала через форточку: «Ты убит! — Не убит, ты промахнулся!» Кто-то падал в листья, кто-то строчил из палки. Обычная игра, в которую играли всегда, сколько она себя помнила.
Сын потянулся за курткой.
— Не ходи, — сказала она.
Он остановился, не понимая.
— Почему?
Она не знала почему. Просто не могла смотреть, как он будет падать в листья, держась за живот, и смеяться. Сказать это было нельзя.
— Сначала сделай уроки, — сказала она. — Потом выйдешь.
Он пожал плечами и остался. А она ещё долго слышала со двора чужую перестрелку и чужое счастливое «убит».
◆
В магазине он остановился у полки с шоколадом.