Елена Иванова – Коды на стенах. 9 историй, которые меняют взгляд на себя (страница 2)

Вечером того же дня был приём в «Карлтоне», на который она пригласила его. У него не было подходящего пиджака, но помог Пьер — вытащил откуда-то из подсобки старый чёрный пиджак, почти по размеру.

В бальном зале было много света, и в нём сияли молодые красивые лица. Она стояла чуть в стороне от основной группы с бокалом воды, и Михаил видел, как несколько раз мимо неё прошли люди, не поздоровавшись. Тогда он подошёл к ней. Маленький оркестр заиграл знакомую мелодию, что-то из сороковых, немного печальное.

— On danse? — сказал он.

— Я давно уже не танцевала, — ответила она.

— Я тоже, — сказал он. — Нам будет удобно друг с другом.

Они танцевали медленно, осторожно, превозмогая боль в коленях. И Она вновь стала лёгкой, какой он увидел её ещё в «Серёжках». Никто в зале не смотрел на них, и это было, пожалуй, лучшее, что было для них в тот вечер.

Они больше не встретились. Пьер сказал, что мадам оставила записку для него, вывела несколько слов на салфетке, аккуратным почерком:

«Merci pour la danse, pour Prévert, et pour le français appris pour de bonnes raisons. — D.»

«Спасибо за танец, за Превера, и за французский, выученный по хорошей причине.»

Михаил долго читал эти несколько слов, как будто проживал целый роман. Потом сложил салфетку и спрятал в книгу между страницами.

Мурал

Мурал он закончил через три недели. Хозяин ресторана был доволен, получив то, что хотел: провансальская мощёная улочка, тепло, уют, каменные дома, горшки с цветами, велосипед у фонаря.

Если смотреть на стену беглым взглядом, кажется, это просто красивый южный переулок, каких много в Провансе. Но если задержаться, взгляд сам собой уходит в глубину композиции, туда, где улочка делает лёгкий изгиб и теряется в тени каменной арки. Там, почти на самом краю видимого, у дальнего столика под навесом сидят двое. Небольшие фигуры, почти силуэты. Просто двое, как будто художник мимоходом заметил их краем глаза и не удержался, вписал.

Вернувшись в Ереван, он нашёл стену. Узкий проход на улице Абовяна между двумя кафе, один из тех ереванских переходов, которые ведут в старый двор и которые никто особенно не замечает. И перенёс квартал Ле-Сюке на ереванскую стену.

Только одна деталь была другой. В глубине, там, где каннская улочка изгибается и уходит в тень арки, на ереванской стене у дальнего столика сидят двое. Чуть ближе, чем в каннском варианте. Ровно настолько, чтобы было видно: она смотрит на улицу, а он смотрит на неё.

Даниэль Даррьё умерла 17 октября 2017 года в своём доме в Буа-ле-Руа. Ей было сто лет.

На стене в Ле-Сюке двое по-прежнему сидят в тени арки, едва различимые. Почти никто не обращает на них внимания.

На стене на улице Абовяна они чуть ближе.

Этого достаточно.

✦ ✦ ✦

◈ Остановка. Вопросы для себя

1. Есть ли в вашей жизни человек, реальный или далёкий, ради которого вы когда-нибудь научились чему-то новому или трудному? Что это было?

2. Когда вы в последний раз говорили кому-то что-то настоящее важное для него?

3. Если бы у вас был один разговор с человеком, которого вы долго несли в себе, что бы вы сказали ему прежде всего?

1.2. Дождь на бульварах

Париж, 2001 год. Ветер, альбом и три улетевших эскиза

Мы стоим у этой стены и вдруг попадаем в дождливый Париж. Вдали — Триумфальная арка, люди идут под дождём, это написано широко, свободно, в духе импрессионистов. Именно так и выглядят вещи, которые помнятся очень долго: картинка чуть размыта по краям, но с абсолютно точным светом в центре.

Посмотрите в левую часть этого мурала. Видите? Немного в стороне от основной толпы идут две фигуры, мужская и женская. Хоть и под разными зонтами, но становится понятно: идут рядом, в одном направлении.

Я знаю, кто это нарисовал. Его зовут Ваге. Живёт здесь, неподалёку, и его соседям известна его история о поездке в Париж. Он ей поделился с друзьями, а в Ереване каждый житель кому-нибудь друг, и история быстро разошлась по соседям. Он говорил им: «Там у меня произошла странная, почти мистическая встреча. И я до сих пор не уверен, было ли это случайно, или вмешалось Провидение».

Об этой встрече мне и рассказали. Вот его история.

✦ ✦ ✦

Ваге первый раз поехал в Париж весной 2001 года. Ему было двадцать восемь, недавно закончил ереванское художественное училище, участвовал в нескольких выставках молодых художников, которые прошли почти незамеченными. Было у него ощущение, что он рисует правильно, но где-то есть другой, свой язык красок, которого он ещё не нашёл.

Ему повезло — выиграл стипендию культурного фонда для поездки в Париж на две недели. Условия спартанские: крошечная комната в отеле 13-го округа со скудным завтраком. Он взял с собой два альбома для эскизов, набор карандашей и почти не взял денег. Но он планировал не тратить, а смотреть.

В первый же день, даже не распаковав чемодан, он пошёл на бульвары, названия которых выучил давно. Бульвар Осман, бульвар Капуцинов, бульвар Итальянцев... Он шёл и шёл, не глядя на карту, как будто кто-то подсказывал ему, куда идти.

И вдруг резко налетел ветер.

Настоящий парижский ветер с бульваров — это отдельное существо. Он не предупреждает, а резко выпрыгивает из-за угла, подхватывает всё, что плохо лежит, и уносит с совершенно безразличным видом.

Ваге как раз открыл альбом на новой странице, и начал набросок: Триумфальная арка в дымке, люди перед ней маленькие и тёмные, как точки. Но порывом ветра альбом вырвало из рук. Страницы с набросками полетели по бульвару. Он бросился их собирать. Люди безразлично шли мимо, огибали его, кто-то наступил на один лист, не заметив рисунка. Несколько листов улетело под машины. А он стоял посреди бульвара на коленях, собирал свои рисунки с мокрого асфальта, проклиная парижскую погоду и этот ветер, укравший часы его работы.

Потом Ваге увидел руку.

Женская рука держала три наброска, которые улетели дальше всех, и которые он уже не рассчитывал найти на мокрой улице. Он поднял глаза...

Она была чуть старше него. Стояла перед ним в сером пальто, с зонтом, который ветер уже наполовину вывернул, и смотрела на листы в своей руке с тем выражением, с которым смотрят на что-то неожиданно хорошее.

Потом сказала ему что-то по-французски. Но он не понял: французского не знал совсем. Тогда он попробовал по-английски, и она тоже. Спросила медленно, с акцентом, но вполне понятно:

— Это вы нарисовали?

— Да.

— За сегодня?

— За утро.

— Пойдёмте. Здесь рядом есть кафе.

Сильви

Её звали Сильви. Она преподавала историю искусств в Сорбонне и ходила по бульварам каждый день в обеденный перерыв, потому что считала, что лучшего способа думать, чем прогулка по весенним бульварам, не существует. Обычно она гуляла по бульвару Сен-Мишель, рядом с университетом. Но в тот день ей захотелось другого. Она перешла через Сену и оказалась на правом берегу, на Больших бульварах.

В тот день она шла и думала про импрессионистов, про то, как Писсарро и Моне писали именно эти бульвары в любую погоду, не дожидаясь, пока станет красиво. А потом увидела странные рисунки, которые ветер принёс к её ногам.

Она высушила его эскизы салфетками и разложила на столике. Рассматривала долго, молча, каждую деталь, как будто была на выставке. Потом сказала Ваге:

— Вы рисуете как человек, который видит впервые. Это редкость — увидеть такие знакомые бульвары под вашим углом зрения.

Он не знал, что ответить. И тогда сказал первое, что пришло в голову:

— Я и правда вижу впервые. Я первый раз в Париже.

Она внимательно и изучающе посмотрела на него.

— Тогда вам повезло, — сказала она. — Первый раз бывает только один.

В тот день они проговорили на ломаном английском три часа, с каждой минутой понимая друг друга все лучше, по мимике и жестам. Она даже отменила лекцию: позвонила, извинилась, но осталась с ним в кафе. А он забыл про обед.

Она говорила про импрессионистов так, как говорят про живых людей: с раздражением на их ошибки и с нежностью к их странностям. Про Писсарро, который писал бульвар Монмартр снова и снова, в разное время дня и года, потому что хотел поймать что-то, что постоянно ускользало от него. Про Моне, который под конец жизни почти ослеп, но продолжал писать, и, смотря на холст своим внутренним зрением художника, именно тогда он написал лучшие свои холсты.

Ваге слушал и понимал, что нашёл в ее словах, что искал на родине. Это было разрешение писать то, что ускользает. Потом, уже за вторым кофе, когда разговор стал тише и свободнее, она спросила, откуда он приехал.

— Я из Армении. Живу в Ереване.

Сильви поставила чашку, помолчала, а потом сказала то, чего он не ожидал.

— Моя семья тоже из Армении. Но не из Еревана, а из Вана.

Ван

В 1915 году её прадед с семьёй бежал из Вана. Ван тогда был одним из главных армянских городов Западной Армении, и одним из первых, где начался геноцид. Ванские армяне держали оборону почти месяц, но когда русские войска ушли, турки вошли в город и вырезали тех, кто не успел уйти. Семья Сильви успела. Бежали ночью, через горы, неся годовалых детей на руках. Из большой семьи до Франции тогда добрались только четверо. Сначала были в Марселе, потом перебрались в Париж. Бабушка Сильви всю жизнь говорила по-армянски дома, готовила армянскую еду и держала на полке маленькую фотографию Вана, сохраненную прадедом у сердца.