Елена Иванова – Коды на стенах. 9 историй, которые меняют взгляд на себя (страница 1)
Елена Иванова
Коды на стенах. 9 историй, которые меняют взгляд на себя
Коды на стенах
Предисловие
Ереван — город, который раскрывается не сразу, а только тем, кто умеет останавливаться.
Иногда ты просто идёшь по улице, сворачиваешь во двор, видишь мурал. И почему-то не можешь пройти мимо.
Вглядываешься в него... и ловишь себя на странном ощущении: будто это не просто изображение, а встреча с чем-то своим, с мыслью, которую давно откладывал, или с чувством, которое не находило слов. А возможно — с частью себя, о которой почти забыл. Такие моменты невозможно объяснить, но именно они остаются с нами надолго.
Эта книга — о таких встречах. О фресках Еревана, спрятанных в его дворах или живущих на его улицах, и о потоке мыслей, которые они открывают внутри нас.
Маршрут «Коды на стенах» — это не просто прогулка по городу. Это разговор с художниками, которые рискнули высказаться на стенах. И с людьми, которые останавливаются, возможно, с вами самими.
Каждый мурал здесь — это код. Он хранит чью-то историю, чью-то боль или радость, чей-то вопрос без ответа. И когда вы проходите мимо и что-то внутри вас откликается, это не случайность. Это значит, что код прочитан.
Возможно, в одной из историй этой книги вы узнаете себя.
И, может быть, однажды вам захочется увидеть эти работы своими глазами. Напишите мне — я помогу их найти.
✦ ✦ ✦
Истории, которые откликаются сердцем
Есть муралы, которые не объясняют ничего. Они просто показывают момент, и этого достаточно, чтобы понять для себя что-то новое. В этой части — три таких работы. Три истории о встречах, которые изменили художников, нарисовавших их. А заодно — о том, как город хранит чужую память на своих стенах.
1.1. Мурал в Ле-Сюке
Мы зашли в небольшой проход между кафе на улице Абовяна, недалеко от метро «Еритасардакан», и неожиданно оказались в атмосфере небольшого европейского городка, то ли итальянского, то ли французского.
На этом неприметном с улицы мурале нарисована мощёная улица, столики у кафе, велосипед, оставленный у входа. Смотришь на него и сразу погружаешься в эту атмосферу спокойных разговоров за чашкой кофе солнечным утром.
Мне очень понравился этот образец стрит-арта, и захотелось познакомиться с художником. Это мне удалось не сразу, но, когда встреча состоялась, и он рассказал мне историю его создания, его рассказ настолько потряс меня, что мне захотелось поделиться им с вами. Позвольте мне рассказать вам, как эта картина на стене здесь появилась.
✦ ✦ ✦
Михаилу Степанову было шестьдесят шесть лет, когда он впервые в жизни приехал во Францию.
Жаль, что не в молодости, когда это было бы естественно, с горящими глазами, с верой в то, что мир бесконечен. Но в шестьдесят шесть уже знаешь себе цену, и уже не торопишься жить, а смакуешь моменты: кофе, свет в окне, запах из кафе на улице. Вот тогда понимаешь, что некоторые вещи ждали тебя всю жизнь и дождались.
Он приехал по заказу. Хозяин небольшого ресторана в Ле-Сюке, квартале Старых Канн у подножия холма, там, где мощёные улочки помнят ещё генуэзцев, хотел роспись на глухой торцевой стене. Что-нибудь провансальское, тёплое, со столиками летнего кафе.
Михаил был монументалист. В советское время расписывал дворцы культуры в Ленинграде, санатории в Крыму, фойе театров. А в перестройку перебрался в Ереван. Он любил этот город, там снял комнату под мастерскую, там работал, и время от времени брал заказы за рубежом. Он согласился, не раздумывая, потому что это были Канны.
Он снял комнату в пансионе на узкой улице Сент-Антуан. Каждое утро, ровно в восемь, садился за угловой столик в маленьком кафе «У Марселя», заказывал un crème и круассан, раскладывал альбом и делал наброски. По-французски он говорил хорошо, почти без акцента, хотя никогда до этого не был во Франции. Официант Пьер привык к нему и поначалу даже считал его бельгийцем.
Французскому Михаил учился сам. Начал в семнадцать лет, переводил, учил слова упрямо, методично, со словарём и кассетами, которые доставал бог знает как. Он делал это ради Неё.
Михаил пришел к живописи не сразу. Сначала он хотел снимать кино.
Он поступил в Ленинградский институт киноинженеров, проучился там два года, и когда понял, что это не для него, перевёлся в Мухинское. Там он обнаружил, что рука умеет то, чего глаз ещё не знал. Что кисть — это тоже камера, только медленнее. И на стене можно остановить тот единственный кадр, ради которого режиссёр снимает весь фильм.
Кино он не бросил, а перерисовал на стенах. В каждой его работе была сцена, и в каждой сцене был свет, как в хорошем фильме.
В пятьдесят четвёртом году, когда ему было семнадцать, Она появилась в его жизни
Она
В институте кино, ещё до перевода, на первом курсе крутили французские фильмы для «профессионального изучения». И он попал на показ «Серёжки мадам де...» Макса Офюльса, пятьдесят третьего года. Там Она играла светскую даму, которая продаёт серёжки и лжёт мужу, и постепенно через эту маленькую ложь теряет всё: и серёжки, и любовника, и себя. И умирает в конце, красиво, как умирают только в хорошем кино.
Михаил вышел с того показа и не смог забыть её игру. Он не просто влюбился в красивую актрису, он впервые увидел, как выглядит настоящая свобода. Женщина, которая выбирает. Пусть неправильно, пусть это убивает её в конце, но она выбирает сама.
В Советском Союзе пятьдесят четвёртого года это было почти революционным зрелищем.
И тогда он начал учить французский — ради того, чтобы услышать её голос таким, какой он есть, без дубляжа, без чужого рта, без ленинградской актрисы, старательно изображающей француженку голосом.
Потом были другие фильмы. Редкие показы, полулегально, по знакомствам. Он посмотрел «Майерлинг» в шестьдесят третьем, и «Девушки из Рошфора» в шестьдесят восьмом. Плёнку смотрели ночью, в мастерской, человек двенадцать, в темноте.
Франция была закрыта. Выездных виз не давали. Во всяком случае, ему, художнику без партийных связей, у которого дед - «враг народа» прошел через лагеря, выезд при этой власти был закрыт навсегда. Он смотрел на Неё через экран и думал: когда-нибудь я встречу тебя. Без особой веры в это «когда-нибудь», просто как смотрят на горизонт.
Фестиваль
Фестиваль в Каннах 2003 года открылся 14 мая. Канны переменились в один день. Набережная Круазетт заполнилась лимузинами, фотографами, женщинами в платьях стоимостью как квартира. Но квартал Ле-Сюке жил своей обычной жизнью. Сюда приходили за тем, чтобы отдышаться от фестивального карнавала.
Именно поэтому Она и пришла сюда.
Михаил сидел на своём обычном месте, смотрел на улицу. Когда в кафе вошла пожилая женщина в светло-бежевом жакете, широкополой шляпе цвета слоновой кости, с маленькой сумочкой на запястье, Пьер только что принёс ему второй кофе.
Она шла медленно, но с той особенной прямотой, которая бывает от долгой привычки держаться. В тот день ей было восемьдесят пять лет, но Она выглядела как человек, которому это совершенно всё равно.
Михаил поднял глаза от альбома. Узнавание произошло мгновенно, хотя полвека изменили лицо. Поворот головы, взгляд, которым она обвела зал, они остались прежними, как в кадре из старого фильма.
Даниэль Даррьё.
Он не двигался, и смотрел на неё, не отрываясь, потеряв счёт минутам. Она присела за столик у окна, сняла шляпу, положила рядом. И посмотрела на ту же улицу, которую он рисовал уже две недели.
Михаил понял, что встать и уйти для него невозможно, потому что человек, которого ты нёс в себе почти пятьдесят лет, сидит в трёх метрах от тебя и смотрит в окно. И если ты сейчас уйдёшь, это будет малодушием такого масштаба, которого себе не простишь.
Он встал, взял со стола томик Превера «Слова», который возил с собой всегда, и подошёл.
Она подняла глаза. В них было не удивление, просто внимание.
Они просидели за этим столиком два с половиной часа.
Михаил не сказал ей сразу, что знает, кто она. Сначала говорили о Превере. Потом он рассказал ей о том, как рисует эту улицу уже две недели и никак не может поймать правильный свет между десятью и одиннадцатью утра. Она слушала внимательно, с настоящим интересом к тому, что другой человек делает руками.
Потом он рассказал ей всё. Сказал, что знает её с пятьдесят четвёртого года, смотрел «Серёжки мадам де...» в Ленинграде, в институте, в полулегальном показе, и её образ остался с ним на всю жизнь. Именно после этого он начал учить французский, чтобы слышать её голос таким, какой он есть. И как она существовала за «железным занавесом» как что-то почти невозможное: реальная и недосягаемая одновременно, как сам Париж.
Она долго молчала. Где-то далеко гудел фестивальный Канн.