Елена Инспирати – Тьма в объятиях света (страница 60)

Секунда. Им понадобилась ровно секунда, чтобы достать шприц.

И еще одна секунда, чтобы поставить смертельный укол, который почти мгновенно остановил сердце мамы.

Глава 24

Все действие для Розы стало пыткой не только потому, что дочь была в смертельной опасности. Она чувствовала, что стоит на краю между двумя жизнями, между ложью и правдой. И пылающая в руках таблетка манила, как никогда, сильно, ее успокаивающий эффект мог сладостью перекрыть ту горечь, из-за которой не получалось и слова вымолвить.

Когда точно такая же таблетка слетела с ладони подруги дочери, она разжала пальцы и отпустила свою «легкость». Теперь все слова, взгляды и поступки осознавались четче, виделись в совершенно другом облике.

Она выдохнула. Подняла взгляд на темную сторону и попыталась заставить себя вспомнить правду, а не иллюзию. Но нет, слишком долго она была под действием препаратов, и, если бы ее не привели наблюдать за судом дочери, она бы даже не увидела искорки воспоминаний.

Не прочувствовала бы, не осознала.

Роза ощутила на себе пристальный взгляд, из-за которого под кожей будто что-то противно закопошилось. Сначала она не поверила, но когда убедилась лично, что Правитель темных с ненавистью сверлит ее взглядом, запаниковала. Она, конечно, никак не могла его вспомнить, ведь не видела его лица тогда, в молодости. Но ей пришлось признать, что он был знаком с тем темным, которого когда-то погубила она, стоя на месте Авроры.

Ради того, чтобы перестать обращать внимание на полное презрения лицо, она сфокусировалась на неизвестном для себя темном, который в свою очередь не спускал глаз с Авроры. Глубокие и сильные чувства были как на ладони, из-за чего сама Роза сжималась внутри все сильнее в крошечный комочек. Счастье за дочь, что она встретила кого-то настолько сильно любящего ее? Оно только и спасало. Но понимание обреченности этих отношений ворошило давно зажившие раны.

Она испытывала всю их боль на себе. Она пропитывалась их связью, силой и излечивалась. Осознавала, что наделала и какую беду навела на собственную дочь.

Допустить несчастливый исход она не могла.

Вынесенный приговор для светлой и темной стороны вдруг напомнил ей об одном условии.

«Родитель имел право отдать жизнь за своего ребенка».

Она мало знала о судах, но часть, когда ей зачитывали права обвиняемых, выслушала весьма внимательно. В этот же раз никто и словом не обмолвился, что у родителей был шанс очистить репутацию ребенка и семьи, поступить благородно и признать свои ошибки в воспитании. Этот пункт скорее всего добавили для того, чтобы показать, что светлый мир способен на милосердие, если того для ребенка захотят его близкие. Тем не менее обвиняемого до конца не прощали, а отправляли жить туда, где он с большой вероятностью все равно бы погиб.

Но никто этим никогда не пользовался, так как светлых всегда признавали невиновными.

Роза не думала, не сомневалась. Это был тот единственный шанс спасти дочь, дать ей возможность уйти с любимым и вернуться, уже окрепшей, за дочерью. В светлом мире, построенном на самообмане и лицемерии, ей места не было.

Она быстро озвучила свое предложение, не испытав и капли страха. Дала себе одно мгновение попрощаться с той, в которой, она верила, реализуются мечты и надежды каждого, подверженного притеснению.

«У нее все будет иначе», – успокаивала себя Роза.

Мужа, действительно всем сердцем любимого, давно увели от нее. А на сына, бесполезно вырывающегося из рук мужчин, у нее не хватило сил посмотреть. Одна секунда – и она увидела проблеск иглы.

Вдох. Последняя мысль в голове: «Все не зря. Они справятся».

Еще секунда – игла пронзила кожу, и лекарство хлынуло ледяной струей по каждому капилляру.

Смерть наступила слишком быстро, без боли и мучений. Она не успела ничего осознать, как уже навсегда потеряла способность дышать.

Не раздавалось ни звука. Только крик младшего брата доходил до ушей.

А перед глазами было ее лицо, смертельно спокойное и пока что еще не побледневшее.

Сильная хватка мужчин, наконец, исчезла.

Тогда я смогла закричать от невыносимой боли, выворачивающей органы наизнанку, перерезающей последнюю нить веры в справедливость этого чертового мира. Мои ноги подкосились, и я упала рядом с телом мамы на колени, уже игнорируя множество синяков и царапин. Они не убивали меня так, как потеря женщины, которую я любила всем своим сердцем, которая подарила мне жизнь, защищала меня.

Даже когда она была под действием множества терапий, она все равно руководствовалась только одним – защитой собственных детей. Сейчас мне стала еще яснее вся глубина и истинность каждого ее поступка.

Алекса также отпустили, и он подбежал ко мне и маме на спотыкающихся ногах и с рваным дыханием. Сквозь пелену слез, текущих по лицу в нескончаемом потоке, я видела, как он пытался обнять маму, но его одергивали, заставляли держать дистанцию. Тогда я осознала, что время на нежеланное прощание ограниченно. Что для нашей семьи эта трагедия всегда будет нескончаемым источником скорби и боли, но для других…

Для тех, кто бесчувственно смотрел на нашу с братом истерику, это просто один из рядовых случаев. Просто одна из смертей.

И как бы я сейчас ни хотела остаться на этом месте рядом с мамой и братом, как бы ни хотела выплакать все слезы и высказать все, о чем молчала и о чем уже не сможет услышать она, надо было брать себя в руки.

Я агрессивно начала тереть лицо ладонями.

– Алекс, – попыталась я обратиться к брату.

Только он не слышал. В его речи проскальзывали неразборчивые слова:

– Я же говорил! Говорил! Что-то не так!

Я обняла его так крепко, как только могла. Попыталась быть сильной для него. А он, в свою очередь, ответил мне той же стойкостью и той же эмоциональной поддержкой.

– Алекс, папу забрали, и вряд ли он вернется домой прежним.

– Главное, что он вернется! – Его пальцы сильнее впились в мою сорочку, а голос обрел ранее не слышимую мной взрослую для него окраску. – И ты!

– Ты обещаешь мне быть сильным?

Такая глупая просьба, ведь Алекс и так показывал силу, не свойственную его возрасту, готовность к принятию и прохождению испытаний. Он понимал куда больше, чем я могла предположить, и будто знал всю тонкую прослойку правды в происходящем.

– А ты?

– Да, конечно, – уверенно ответила я.

– Тогда я тоже.

Я сомкнула веки, когда краем глаза заметила, что маму перекладывают на носилки. Мне нельзя было смотреть на то, как ее лицо накрывают белой тканью, я бы надломилась уже в тысячный раз и вряд ли смогла выполнить обещание, данное брату. Но Алекс смотрел, он сильнее сжимал меня в своих объятиях, стискивал зубы и заставлял себя дышать глубоко и ровно.

– Достаточно, – послышался голос со стороны. Младшего брата стали оттаскивать от меня все с такой же небрежностью, словно щенка.

Тогда я вспомнила, что Алекс был в списке возможных безупречных светлых. Он находился в такой же опасности, как мама, как Джой и многие другие, легко подверженные идеально проработанным препаратам. И, если обратить внимание на ненависть к светлым, которая сидела в его сердце после всего произошедшего, он был опасен для светлого мира, даже не являясь по сути безупречным.

Забрали папу, заберут и его.

Я начала взглядом искать Дэйва, совсем позабыв, как ранее его уволокли прочь из зала. Попыталась найти хоть одно лицо, которое могло проявить сочувствие. Но в глазах у присутствующих отражался лишь шок, страх. И когда я заметила пристальное внимание старого друга, единственного не ушедшего с другими, не почувствовала и капли былого хорошего отношения к себе.

– Нейт! – воскликнула я.

Он стушевался, стоящая рядом с ним женушка презрительно фыркнула. Оба они демонстративно отвернулись и сделали шаг назад, исчезнув с моих глаз.

– Прошу, не трогайте хотя бы брата!

Я молила, стоя на коленях, потеряв остатки самоуважения. Но Правитель светлых лишь устало махнул рукой, и Алекса повели в том же направлении, куда ранее утащили остальных.

Я не знала, что происходило за стенами пропитанного несправедливостью помещения, не имела ни малейшего представления о том, что будет со всеми, когда наступит новый день.

Люди вокруг замели следы вынесенного приговора, и все стало таким, как в самом начале.

Снова я, стоящая перед Правителем светлых, и растущее любопытство сторонних наблюдателей. Изменилось только мое лицо: оно стало красным и опухшим от слез. И появился размазанный кровавый след на стекле, оставленный Брайеном после череды мощных ударов.

– Светлая сторона выполнила вынесенный приговор. – Правитель светлых самодовольно повернулся лицом к темным и с нетерпением стал ждать, когда приговор исполнят по отношению к Брайену.

Его, как и меня, вернули на прежнее место и заставили смотреть вперед. Они даже поверили, что все же хоть немного имели над ним власть, хотя пару минут назад он, будучи в плохом состоянии, быстро избавился от их самоуверенных хватов.

Надо было заковывать его руки за спиной, бестолочи.

Я начала тихо смеяться. И во всем была вина моей истерики, моего шаткого состояния.

Смех сквозь вновь хлынувшие слезы.

Я знала, что Брайену ничего не грозит, но мысли о непредсказуемости происходящего все же маленькими червяками прогрызали нервы. На меня косо смотрели все вокруг, и только Правитель темных прекрасно понимал, о чем я думаю и что вызывало у меня такую реакцию.