Елена Храмцова – Акакий, дачный домовой (страница 2)

Домовые с дворовыми испокон веков не ладили: уж слишком разными они были. Шебутные выдумщики и пакостники дворовые вечно подтрунивали над серьёзными и обстоятельными домовыми. Те, в свою очередь, никогда не относились к ним всерьёз, считая их оболтусами и лоботрясами, что дворовых изрядно обижало.

«Буду держать себя в руках и поскорей спроважу непрошеного гостя подальше – некогда мне тут любезничать», – угрюмо решил про себя Акакий, который уж точно был сейчас не в настроении обмениваться колкостями со своим извечным недругом.

Дворовой был моложав, веков пять, не больше. Держался степенно, и быстро уходить явно не собирался. Его темно-пегие волосы были прибраны в хвост, на голове немного набок сидела плотная льняная шапка с отворотом. Глаза смотрели спокойно, внимательно и строго, без следа прищура или столь типичной для их народца издёвки.

– А мы уж тебя заждались. Думали, не объявишься. Давно пора! Третий десяток почитай уж как дом да без хозяина-то… – размерено-певуче, и, казалось бы, вовсе не вредно, проговорил он. – Такой ладный дом, да без хозяина, – негоже.

Это с виду безобидное замечание стало последней каплей для измученного домового. От едва восстановленного равновесия не осталось и следа. Негодование снесло остатки выдержки Акакия, и он, несмотря на только что данное самому себе обещание не вестись на поддёвки, сорвался.

– Ла-а-а-адный?! – яростным шёпотом взвился он, – Да ты надо мной, что ль, издеваться вздумал, ирод? Как землянка какая! Ни скамьи, ни стола, ни полатей! А грязища! Да сараюшка не прибрана, – и та приличнее смотрится! Хоть сколь-нибудь захудалой печи-мазанки не соизволили поставить!.. В такой хате и собаку поселить стыдоба, а они дитё разместить вздумали! А мать-то, мать! Младенчик ревёт-заливается, а она где?!.

– Да ты погоди, погоди, причитать-то, – сконфуженно проговорил гость… – с работы ей позвонили, за домом ругается, не слышит поди, вот и не подходит. Который месяц уж, как в отпуске с дитём, а все никак отстать не могут. Тьфу ты ну-ты! Прям как крепостная, – с досадой закончил новый знакомец и вздохнул.

– С какой такой работы? Это с покоса, что ли, да колокольцем позвонили? – язвительно проговорил Акакий, а про себя подумал, точно ли всё в порядке с головой у нового знакомца.

– Да сколько ж ты спал-то, что таких простых вещей не знаешь? – изумлённо протянул дворовой.

– Каких таких вещей?! – снова взъярился Акакий. – Что избу можно без печи ставить? Что можно жить в доме, который хуже коровника?! – спрыгнув с табурета, потрясая сжатыми кулаками и наступая на гостя, яростно полушипел-полухрипел он, из последних сил стараясь не сорваться на крик, чтобы не напугать малютку.

Дворовой попятился, в примирительном жесте подняв руки, и миролюбиво увещевательным тоном проговорил:

– Охолони! Ишь разбушевался! Счастья ты своего не понимаешь. Ну да разберёшься ещё. Пойду я. Мы со Степанко на соседнем участке живём, как выйдешь, дом слева. А меня Федотом кличут. Ты, как остынешь да подразберёшься, заходи в гости. Мало нас осталось, надо держаться вместе, – снова вздохнул Федот и вразвалочку, слегка припрыгивая, пошёл в свою сторону.

Акакий несколько раз тяжело и шумно вздохнул-выдохнул, стараясь хоть немного успокоиться и вернуть себе вновь нарушенное равновесие. «Вот ведь тоже выдал: "В гости!", ирод!» – наконец успокоившись, фыркнул он.

Устав от пережитого, измученный Акакий уселся на краешек табурета и, продолжая тихонечко покачивать колыбель, крепко задумался. На его удивление, Федот вовсе не выглядел вредным и ехидным, как это полагалось любому уважающему себя дворовому. Даже удачно подколов домового, тот ни единой ухмылкой не показал своего злорадства над его, Акашиным, незавидным положением. «Может, я действительно чего не понимаю?» – обескураженно подумал Акакий и посмотрел на кроху.

Малютка уже совсем успокоился и в данный момент хоть и не спал, но был занят тем, что сосредоточенно изучал пальцы на своей ноге, подтянув её к себе обеими ручонками.

«Что толку горевать, когда принимать хозяйство всё равно надобно, какое уж ни на есть», – покорившись неизбежности, наконец заключил Акакий и решительно отправился исследовать новый дом по второму кругу, но уже со всей своей обычной обстоятельностью.

Глава 3. «Молодуха»

Первым делом Акакий, уже без паники, не спеша и вдумчиво вновь обошёл помещение. Осмотрел тяжёлые металлические двери, в проёме которых висела люлька, – они куда больше подошли бы на роль ворот в какой-нибудь крепости. Внимательно оглядел и дотронулся своими большими грубыми руками до равнодушных каменных стен без следов извёстки. Исследовал незамысловатую хозяйственно-огородную утварь. Тщательно осмотрел и ощупал со всех сторон деревянный верстак, весьма потрёпанный и ранее часто используемый, – до сих пор хранивший память об умелых руках, но сейчас заставленный чем ни попадя. Заглянул в доверху заполненные ящики с инструментами.

Задумался, обнаружив сбоку не сразу замеченную им неказистую деревянную дверь, заставленную мётлами, лопатами и тяпками: «Заброшенная подсобка? Неужели жильцам лень дверь открыть, чтобы поставить лопаты внутрь? Али она для чего другого предназначена?».

Сбоку от ковра в дальней части комнаты нашёлся люк, явно ведущий в погреб. Было видно, что им, хоть и не часто, но пользовались. С одной стороны, это хорошо, ведь погреб – непременная часть быта, без которого обычной деревенской семье невозможно существовать, – иначе как хранить припасы на зиму? С другой, это ещё сильнее озадачило Акакия.

Погреб говорил о том, что помещение изначально задумывалось, как дом. Его всегда копают первым, когда строят новое жильё, отселяясь от родителей или переезжая. Но при этом люк погреба обыкновенно стараются разместить поближе к кухне, чтобы было недалеко бегать за соленьями при готовке пищи. А вслед за погребом, прежде чем возводить стены и крышу, всегда ставят печь. Но именно печи-то тут и нет, как и вообще ничего, что хоть как-то напоминало бы на кухню или обеденную зону.

Всё выглядело так, словно этот дом по какой-то непонятной причине построили в виде ящика, поставленного прямо на землю. Будто люди выкопали погреб и после этого просто возвели вокруг стены и потолок, не удосужившись ни поставить печь, ни настелить нормальный деревянный пол, ни побелить извёсткой стены. Но это было просто невозможно, непостижимо, немыслимо! Как выжить зимой без печи?! Не говоря уж о том, что и еду тоже готовить где-то надобно. Не на открытом же огне, как в каком-нибудь военном походе или на дальнем покосе, когда до ближайшего поселения топать и топать.

Размышляя таким образом, Акакий пришёл к выводу, что по-настоящему проживать в этой комнате решительно невозможно. Даже если ему не повезло теперь жить у погорельцев, и им просто-таки пришлось переселиться в это нечто среднее между каменным сараем и столярной мастерской, жилым духом здесь точно не пахло. Даже погорельцам нужно из чего-то есть и пить, на чём-то спать. Не на этом же жутком ковре с плесенью, в самом деле! Верстак есть, и рубанок вон даже среди инструментов лежит, так что какой ни на есть, а мало-мальский настил для спанья настоящий мужик с таким инструментом своему семейству бы сделал.

«Положим, что мои нынешние все же погорельцы, а строение не было задумано изначально, как дом, – озабочено рассуждал Акакий про себя. – Добрые соседи просто пустили незадачливое семейство пожить в какой-то каменный пристрой. И погреб этот у соседей вовсе не основной, а как дополнительный выкопан. А столуются и спят они где-то в другом месте, вместе с хозяевами этой неприбранной…»

Он никак не мог подобрать слова для обозначения этого помещения. На мастерскую оно точно не тянуло – ни один хозяин такого бардака и нагромождения ненужных вещей в своей мастерской бы не потерпел. Но и верстак с инструментами где попало тоже обычно не ставят…

Послышались быстрые лёгкие шаги. Акакий тихонько попятился и как можно плотнее вжался в проём между двумя ящиками. Замер, сливаясь с инструментами и становясь почти незаметным даже самому внимательному человеческому глазу.

На самом деле редко кто из людей, а тем более взрослых, обладал способностью видеть домовых, но тем не менее изредка такие всё же попадались. Не зная обитателей своего нового дома, Акакий решил, что осторожность не помешает, и поостерёгся.

В проеме ворот показалась молодуха. Впрочем, сейчас назвать её так у Акакия язык бы не повернулся. До молодых дородных крестьянских девок, про которых говорят «кровь с молоком», матери младенчика было далеко. Одетая в лёгкие простые мужского кроя широкие штаны и рубаху с чужого плеча, – «Ну, точно погорельцы!», – она выглядела сильно старше, чем обычная деревенская деваха, выкармливающая первенца. Однако тонкие руки с нежной кожей и босые ноги в лёгкой, странной обувке, больше напоминающей просто подошву с узкими ремешками поверх пальцев, казались слишком не приспособленными для нормальной работы в поле или на огороде – что никак не вязалось с образом людей, терпящих нужду.

Когда же его любопытствующий взгляд выхватил недлинные прямые русые волосы, распущенные по плечам, отвлекая от всего остального, Акакий непроизвольно скривился: «Это ещё что за новшество? Не пристало замужней жене распустёхой ходить!».