Елена Храмцова – Акакий, дачный домовой (страница 1)
Елена Храмцова
Акакий, дачный домовой
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава 1. Пробуждение
– Уа-а… Уа-а-а-а-а… Уа… Уа-а-а… Уа-а…
Где-то беспомощно надрывался младенец. Его настойчивые крики долбились в замутнённое сознание, пробиваясь сквозь неподъёмно тяжёлую дремоту.
– Уа!..
Последний отчаянно-истошный вопль стал той каплей, которая наконец выдернула Акакия из сковывавшего его каменного оцепенения и заставила рвануть на крики ребёнка, не разбирая дороги.
По пути он налетел на пару грязных вёдер: «Эт-то ещё что за беспорядок!» – мимоходом неприятно поразился земляному полу, споткнулся о выступавший из земли странный прямоугольный серый камень, идущий через всю комнату, и почти кубарем докатился до колыбели, подвешенной в огромном проёме большой и тяжёлой двустворчатой двери.
Зацепился морщинистыми руками за сидушку обшарпанного деревянного табурета рядом с зыбкой, подтянулся, с трудом залез. Балансируя на краю, он бережно потянул колыбель за боковину, раскачивая, и сипло-скрипучим со сна голосом торопливо тихонько затянул:
– Баю-баюшки-баю… Баю дитятку мою… А-а-а… А-а-а… – Акакий осторожно толкал качающуюся колыбельку, а про себя кипел от негодования.
«Да где же запропастилась эта дурёха! Этакого маленького дитятю без пригляда оставила, где ж это видано!..»
– А-а-а-а… а-а-а…
«…Ох, узнаю, что опять этого дурного козла на огород по капусту понесло, и из-за него молодуха младенчика оставила, все рога душному повыдергаю, чтоб неповадно было!» – мысленно возмущался он, продолжая привычным движением вперёд-назад мерно покачивать люльку.
Та была ладной, с неожиданно лёгкой и невозможно тонкой, почти невидимой, занавесью без мало-мальской вышивки. Разглядывая её, Акакий озадаченно хмыкнул. Узорчатая вышивка была обычным делом для покрывала на колыбельку. Деревенские девки частенько начинали готовить приданое будущему дитяте именно с этого. Обыкновенно даже самые неумехи и те старались пустить по краю хоть какой-нибудь да орнамент, а потому простота полотна сильно удивляла и обращала на себя внимание.
Впрочем, сама люлька сделана была на совесть. Причём не из дерева, как сразу заметил Акакий, а из какой-то плоской, плотной и одновременно мягкой тканины, – совершенно непохожей на половики такой толщины, какие выходили из расхожего деревенского ткацкого станка.
Ткань держала форму и даже имела по краю округлого дна выступающий угол, как у какого-нибудь медного корыта. За этот-то уголок он и раскачивал колыбель, когда вдруг понял, что движется колыбелька не совсем привычно, а как-то по-особенному мягко и бережно, – одновременно и взад-вперёд, и немного вверх-вниз. Он перевёл взгляд с мягкого бортика на подвес и тут удивился ещё больше. Идущие от краёв люльки верёвки не были перекинуты, как водится, за потолочную балку, а цеплялись за нижнюю часть толстого металлического прута, свитого наподобие огуречного уса в тугую пружину. Другим концом «ус» был подвешен к большому крюку в потолке избы. Благодаря этой мощной пружине колыбель и качалась так чудно и ладно.
«Экий умелец-то мужик у молодухи! Каку люльку славну сделал», – довольно подумал Акакий.
Младенец наконец-то успокоился и только непрерывно таращился своими яркими серо-голубыми глазами на Акашу, прижав ко рту крохотный кулачок и сосредоточенно посасывая большой палец.
Одобрительно улыбнувшись, Акакий кивнул малютке и стал осматриваться, не прекращая покачивать колыбель. Обводя «избу» всё более и более округляющимися от изумления глазами, он только сейчас вдруг начал понимать, что оказался вовсе не в своём привычном и уютном доме, а в месте по меньшей мере странном, необжитом, и оттого неприятном.
Вместе с этим внезапным открытием к нему вернулась и память, до сих пор отодвинутая на задний план резким пробуждением и неожиданно упавшей на него заботой. Из рассеивающегося тумана забытья одна за другой стремительно выступали картины прошлой жизни, обрушиваясь на него, как молот на наковальню. Сердце в груди болезненно сжалось, заныло, засосало. Так болит тяжёлая застарелая никак не заживающая рана, – кровоточащая, изматывающая, вытягивающая силы.
Улыбка на морщинистом лице погасла. Акакий почувствовал, как его захлёстывает бесконечное отчаяние и боль. Стало сложно дышать. Пронзительно захотелось свернуться клубком и поскорее вновь забыться, провалившись в холодный каменный сон. И он почти поддался этому желанию, но… что-то извне будто бы крюком зацепилось за край его сознания, настойчиво требуя вмешательства и удерживая от падения в спасительное небытие. Акакий мучительно скривился.
Едва балансируя на краю, он всё же попытался сосредоточиться на этом ощущении, – вопреки невыносимо горьким воспоминаниям, порывисто толкающим его обратно в черную пустоту. Через бушующий поток картин прошлого путающиеся мысли прорывались с трудом: «Не зря меня… ажно с того света вытянуло… Видать… помощь нужна. Нельзя… Нельзя… проваливаться… Безответственно…»
Как ни странно, это помогло.
Ожившее вперёд воспоминаний внутреннее естество домового посильнее любого человечьего чувства долга будет. Вот за него-то, как за надёжное литое кольцо, и уцепился невидимый багор внутри его сознания, который медленно, но верно, выволок Акакия из пучины беспросветного горя на поверхность.
Глава 2. Знакомство с соседом
Приходя в себя, Акакий несколько раз с усилием сделал вдох и выдох, заставляя судорожно сжавшееся сердце биться.
Некоторое время он ещеё продолжал уговаривать себя, что предаваться болезненным думам о прошлом недосуг, – пока, наконец, ему не удалось отодвинуть гнетущие воспоминания как можно глубже в дальний угол сознания и худо-бедно восстановить душевное равновесие.
– Нечего раскисать. С настоящим разбираться надобно! – сурово пригвоздил он, окончательно настраиваясь на нужный лад, более присущий деловитому домовому.
Хмурый Акакий вернулся к изучению своего нового обиталища.
Обстановка не радовала. На первый взгляд каменные стены навели Акакия на мысль о пещере: «Погорельцы?». Но, присмотревшись внимательнее, он увидел, что стены не похожи на скальные или песчаные. Необработанные, но прямые, они состояли из больших серых каменных блоков, составленных друг на друга, – таких же, как тот, что выступал из земляного пола, и о который он запнулся. Куча спиленных сухих яблоневых веток – в одном углу; в беспорядке прислонённые друг к другу грабли, вилы, лопаты – в другом. Вдоль длинной стены – множество полок, на которых ровными рядами стоит целое богатство, – больше двух десятков трёхлитровых стеклянных банок, но при этом сильно запылённых и явно давно неиспользовавшихся. Тут же основательный рабочий верстак с выдвижными ящиками с инструментами, на котором кучей лежат изрядно поношенные рукавицы. Несколько грязных и потрёпанных жизнью вёдер, в беспорядке расставленные то тут, то там. И, наконец, в довершение всей этой неприглядной картины… огромное пятно толстой белёсой плесени на некогда красивом и, определённо, дорогущем персидском ковре, который лежал прямо здесь же, на земле, в противоположной от двери половине помещения.
– Да что же это такое!
Разглядев это невообразимое пятно, он в негодовании всплеснул руками. Потерял равновесие, неудачно переступил и, чуть не свалившись с табурета, неуклюже плюхнулся на сидение, отчего младенец радостно загулил и тоже замахал ручонками.
И в этот момент смешавшийся Акакий вдруг понял главное и самое страшное – а именно, что печи, непременного атрибута любого нормального дома, здесь нет. Рассудительность оставила его, уступив место панике. Акакий слез с табурета и заковылял вдоль стен по кругу, повторяя: «Неужто опять?..» – потерянно заглядывая во все углы и щели, словно пытаясь найти случайно незамеченную ранее печь, но находя вместо этого лишь больше признаков запустения и нежилого быта.
Растерянность пробила брешь в хрупкой внутренней обороне. Сердце с готовностью отозвалось острой болью. С таким трудом подавленная, боль атаковала с удвоенной силой, с каждым шагом пульсируя всё сильнее и сильнее, стремясь вновь выплеснуться наружу. Акакий остановился, судорожно и мелко хватая ртом воздух. Оседая на пол, из последних сил удерживая черноту внутри, он что есть мочи надавил кулаком на грудь – будто пытаясь затолкнуть обратно то, что пыталось вырваться из червоточины в его сердце. Не помогло. Скрючиваясь от нестерпимой боли под верстаком и окончательно сдаваясь, успел подумать: «Видно, не судьба…»
Но в этот момент ребенок, почувствовав неладное, снова зашёлся криком.
Словно испугавшись этого отчаянного зова, боль отступила, отпуская.
Акакий, едва передвигая ноги и с трудом приходя в себя, вновь забрался на стул и принялся укачивать колыбель. Боль ушла, оставив после себя пустоту. «Надолго ли?» – мелькнула мысль. Радоваться внезапно наступившему облегчению он был не силах. По морщинистому лицу домового текли слёзы.
Сбоку послышалось:
– Ну, здравствуй, суседко!
Уверенный голос прозвучал размерено и неторопливо, как если бы его приветствовал давний знакомый, с которым долго не виделись.
– И вам не хворать, – пытаясь незаметно стереть рукавом мокрые следы на щеках и неохотно оборачиваясь на голос, недружелюбно буркнул Акакий. Не переставая покачивать колыбель, он молча исподлобья изучал прибывшего. Дворовых – а это был он – Акакий, как и любой уважающий себя домовой, не любил. «Только этаких гостей мне ещё тут не хватало», – недовольно подумал Акакий.