Елена Хорватова – Роман Серебряного века на фоне войн и революций. Князь Евгений Трубецкой и Маргарита Морозова (страница 11)

Нет, уж лучше сразу отказаться от портрета, пусть муж подумает, что Серов Маргариту Кирилловну «недолюбливает».

Уже не раз было замечено, что некоторые портреты Серова, особенно глубоко раскрывавшие душу моделей, словно бы обладали некой злой, мистической силой. Может быть, потому, что, по словам Маргариты, «редко можно было почуять в его портрете доброе и простое отношение к изображаемому им человеку»… Люди, запечатленные на этих портретах, вскоре умирали. Так было с Мусоргским, с великим князем Сергеем Александровичем, со Столыпиным, со многими другими.

Вот и Михаил Морозов даже года не прожил после того, как его портрет наделал столько шума на выставке «Мира искусства».

Когда за неделю до смерти Морозов слег, Серов, не желавший, чтобы Михаил Абрамович ушел из жизни, сохраняя обиды и ревнивые подозрения, явился к нему примириться. Маргарита вспоминала, что последним гостем в доме умирающего был Серов.

По странному стечению обстоятельств, вскоре и сам Серов внезапно оказался на грани небытия. В ноябре 1903 года, проезжая на извозчике по московским улицам, художник вдруг почувствовал невыносимую боль… Он добрался до здания Школы живописи, с трудом поднялся по лестнице и упал, потеряв сознание. Его внесли в квартиру директора Школы князя Львова, вызвали врачей.

Доктора не только не могли понять, что происходит с известным художником, но были даже не в силах успокоить эту дикую боль. Положение признали настолько серьезным, что откровенно сказали Серову о необходимости подумать о близких и составить завещание. Он лишь усмехнулся – денег у модного портретиста, всегда легкомысленно относившегося к меркантильным расчетам, не было, разве что мизерные суммы, недополученные с двух-трех заказчиков… Ему практически нечего было оставить своей семье.

Из квартиры Львова Серова перевезли на Арбат, в хирургическую клинику князя Чегодаева, расположенную в Трубниковском переулке. У Серова нашли прободение язвы, операция оказалась чрезвычайно тяжелой… По округе разнесся слух, что в клинике умирает известный художник, и множество людей устремилось в Трубниковский переулок, где им пришлось стоять на морозе несколько часов в ожидании известий.

Печальная новость докатилась и до особняка Морозовых на Смоленском бульваре… Маргарита Кирилловна, только-только похоронившая мужа, была потрясена.

Едва оправившись после операции, Серов задумался о том положении, в котором оказалась его семья. Нужно было срочно достать деньги, а он знал только одного человека, к которому можно было бы обратиться с подобной просьбой, не рискуя получить отказ, – Маргариту Морозову.

Он передает ей мольбу о помощи… Деньги, довольно крупную сумму даже для миллионерши, он из самолюбия просит «в долг», с условием, что вернет, когда поправится и снова начнет работать. Он и сам сомневается в этом, но мысль о несчастной, оставшейся без гроша жене заставляет его искать хотя бы такой выход.

«…Мне очень хотелось сделать для него все, что я могла. Я сейчас же поехала в больницу, где он лежал, и отвезла ему деньги, чтобы он успокоился», – вспоминала Маргарита.

Когда она увидела лежащего на больничной койке Серова, то с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть – так страшно, до полной неузнаваемости изменился художник. Говорят, что помощь другим несчастным лечит собственные душевные раны… Может быть, и так, но все же Маргарите было невыносимо тяжело.

Она старалась держать себя в руках – через три месяца ей предстояло родить четвертого ребенка. Преждевременные роды Мики, вызванные расшатанными нервами, в свое время многому ее научили. Нужно было жить, быть сильной и мудрой, хотя бы ради детей. Но даже последние мгновения, проведенные Михаилом Морозовым на этой земле, добавляли обид.

«Миша перед смертью меня упрекал! Ужасная жизнь!» – признается она годы спустя в одном из писем, и эта обида, смешанная с отчаянием, болью и состраданием у постели умирающего, останется в ее памяти навсегда…

Возможно, муж упрекал ее все тем же «особым отношением» к Серову, «последнему гостю», пришедшему проститься с умирающим, а может быть, все было прозаичнее. Михаил и прежде, в периоды бурных ссор, имел обыкновение попрекать ее своими деньгами и пугать лишением наследства. Он, в общем-то и не собираясь еще в тридцатилетнем возрасте в мир иной, любил гипотетически представлять себе собственную смерть и переписывать завещание, составляя его то так, то этак, и все пообиднее для своевольной жены-бесприданницы, не умевшей ценить его благодеяний.

Маргарита, для которой деньги не играли столь важной роли, была готова к любым сюрпризам.

Но когда то страшное, о чем думалось лишь в шутку, и вправду свершилось и был оглашен последний, истинный вариант «духовной», Маргарита услышала:

«Все движимое и благоприобретенное недвижимое имущество мое… я завещаю в полную собственность любезной супруге моей Маргарите Кирилловне Морозовой. Все ранее совершенные мною духовные завещания сим уничтожаю и прошу считать их недействительными. Аминь!»

Последняя воля Михаила знаменовала примирение с женой, а может быть, и прощение, если и вправду была в нем нужда. Маргарита становилась одной из богатейших женщин в России. Но она уже не смогла принять этот щедрый дар. В Московский окружной суд поступает собственноручное заявление от вдовы мануфактур-советника Михаила Морозова: «Настоящим имею честь заявить окружному суду, что я навсегда отрекаюсь от своей указанной части».

Наследство перешло к детям – Георгию (Юре), Михаилу, Елене и младшенькой Марии, родившейся уже после смерти отца. А мать осталась при них лишь в качестве опекунши-распорядительницы. Неординарный поступок вдовы вызвал множество кривотолков в обществе. Но Маргарита была уверена в своей правоте – муж слишком часто обещал лишить ее наследства, так пусть все переходит к детям, ей ничего не нужно.

Свекровь, Варвара Алексеевна, почувствовала в этом вызов. Она-то в свое время держалась за наследство собственного мужа изо всех сил, ради чего и от честного имени отказалась, и во второй брак вступить не осмелилась, и младших детей обрекла на судьбу незаконнорожденных… А невестка-вертихвостка мало того, что сына в гроб загнала, так теперь еще своим благородством всем в нос тычет – она, дескать, бессребреница, ей ничего не надо.

Отношения между свекровью и невесткой, и без того не слишком пылкие, стали просто ледяными.

Маргарите же было невыносимо оставаться в доме мужа на Смоленском бульваре, бродить по помпезным залам и любоваться на художественные коллекции, которым Михаил отдал столько души. Здесь все было напоено тоской…

Едва оправившись от родов, она решает уехать за границу – перемена обстановки, новые люди, новые места должны помочь справиться с горем. Впервые в жизни она – сама себе хозяйка и может распоряжаться своей судьбой по собственному выбору.

Но ей все еще кажется, что муж незримо присутствует где-то рядом, продолжает влиять на каждое происходящее с ней событие.

Даже в Швейцарии, где Маргарита поселилась вместе с детьми, она ощущает нити, привязывающие ее к покойному.

«С одной стороны, мое сердце и душа наполнены прошлым и мистически связаны невидимыми путами с тем, который ушел, – напишет она из Швейцарии своему близкому другу, доктору Снегиреву, тому самому, которому обязана спасением – своим и Мики. – С другой стороны, я вся полна стремления думать, узнавать, освещать и создавать мой новый путь. О, как я жажду спокойной, чистой, умозрительной жизни!»

Часть вторая. Одиночество

«Когда мой муж умер, – вспоминала Маргарита Морозова, – я свободно отвергла многие соблазны, ушла и одна жила и работала».

Да, непростое замужество заставило ее мечтать о спокойной и чистой жизни, как о счастье, но о какой работе говорит молодая вдова?

Она наконец-то, уже вполне зрелой дамой, с четырьмя детьми и массой нерешенных проблем, решила заняться тем, о чем всегда мечтала, – своим образованием. Всерьез, без всяких скидок и без оглядок на чужие насмешки она начинает изучать философию. Выбор предмета для женщины странный, особенно по тем временам… Но у Маргариты было особое пристрастие именно к этой науке.

«Философия всегда была моей спасительницей и убежищем в трудные минуты», – напишет Маргарита Кирилловна несколько лет спустя в письме близкому другу, князю Трубецкому. Философские трактаты, кажущиеся многим сухим и скучным чтением, у Маргариты всегда вызывали искренний интерес, и к тому же регулярные занятия, интеллектуальное напряжение, стремление уяснить нечто новое, разобраться в сложном и непонятном отвлекали от душевной боли и страданий, захватывающих ее в минуты праздности.

В письмах знакомым из Швейцарии она не могла удержаться от наивного хвастовства: «Тружусь сейчас над Сократом, приближаюсь к Платону. Конспект мне дается с трудом. Зато предвкушаю радость, когда мне конспект будет нипочем. Стараюсь о личной жизни не думать. Да она как-то исчезла в занятиях, так мне интересно все узнавать, и в детях».

Маргарита и вправду старается занять чем-нибудь каждую минуту, чтобы не оставалось времени предаваться страданиям, – в этом она видит свое спасение: ежедневно два часа занятий по философии, полтора часа – на чтение других книг, три часа упражнений на рояле.