Елена Хорватова – Роман Серебряного века на фоне войн и революций. Князь Евгений Трубецкой и Маргарита Морозова (страница 10)

Серов относился к кругу творческих людей, принятых в морозовском доме по-приятельски. Но при этом Михаил Абрамович не стеснялся публично разносить его творчество в пух и прах. Однажды на торжественном открытии французской художественной выставки при полном стечении московской элиты Морозов, пребывавший (по словам Переплетчикова) «в ругательском настроении», заявил: «Вот, например, Серов. Разве его первые портреты можно сравнить с последними? Разве он написал что-нибудь лучше Верушки Мамонтовой? А почему? Теперь он – известность, он боится написать скверно, а скверно, когда художник боится написать скверно, эта боязнь связывает его, он дает хорошее, но хорошее посредственное».

Никто не нашелся что возразить знатоку живописи, запутавшемуся в бесконечных «скверно»… Да, «Девочка с персиками» («Верушка Мамонтова») была большой удачей художника. Большой, но не единственной, а определение «хорошее посредственное» меньше всего можно отнести к портретной живописи Серова. Но Михаил Абрамович был доволен – вот уж срезал так срезал! И все норовил нет-нет да и зацепить Серова в своих статейках – то за «небрежность» кисти упрекнет, то глубокомысленно заметит: «Серов в своем пейзаже „В Крыму“ изобразил вдали вола таким черным, каким он и вблизи быть не может». (Другой знаток живописи, Павел Третьяков тут же приобрел злополучный пейзаж для своей галереи – его и черный вол нисколько не смутил…)

Однажды, опубликовав в «Новостях дня» под своим обычным псевдонимом «М.Ю.» художественный обзор Периодической выставки картин, Морозов устроил Серову настоящий разнос: «Зачем он, в сущности, пишет картины? Бесспорно, он – человек с дарованием, но во всем, что он ни делал, я никак не могу уяснить себе основной стимул, понять, зачем и к чему он делает так, а не иначе… А г. Серов этого не знает, по крайней мере, мы – грешные люди, мы – публика – этого не понимаем».

Столь своеобразно оценивая талант Серова-портретиста, Михаил Абрамович тем не менее заказал ему портреты членов собственного семейства.

Серов был в большой моде и, по словам Грабаря, «к нему нещадно приставали с заказами на портреты». Серов позволял себе бесцеремонно отказываться. Одной богатой купчихе, донимавшей его просьбами написать ее портрет, художник, упорно избегавший этой чести, откровенно объяснил, что она ему не нравится, поэтому о работе над ее портретом не может быть и речи.

Но Морозов был уверен, что ему-то Серов отказать не посмеет. И миллионер вынудил-таки художника работать над собственным портретом.

Кроме всего прочего, это было еще и престижно – всем были известны портреты великих князей из императорской фамилии, написанные Серовым, да что там – сам государь Николай II, как и его отец Александр III, позировал художнику.

Вопросы престижа имели для Михаила Морозова чрезвычайное значение – раз так, пусть и его семейство пишет Серов.

У художника, по понятным причинам, отношение к Михаилу Абрамовичу было сложное (по Москве из уст в уста передавали желчную фразу Серова о «джентльмене» Морозове: «Он такой, точно им сейчас только из Царь-пушки выстрелили»), но заказы на портреты морозовского семейства он принял.

Первый портрет Серов завершил в 1901 году. Изображен на нем маленький Мика.

Портрет кудрявого мальчика, с удивленно распахнутыми наивными глазами и трогательными тоненькими пальчиками, застывшими на подлокотниках старинного кресла, портрет не парадный, подчеркнуто скромный, но такой «живой», так ясно выражающий всю непосредственность характера и переживаний ребенка, быстро стал знаменитым живописным полотном. Никто из самых желчных критиков не нашел не то чтобы бранного, просто строгого слова об этой работе, хотя другие портреты кисти Серова вызывали настоящую бурю и расхождения в оценках достигали просто-таки полярной противоположности.

Но портрет Мики Морозова стоял особняком как эталон совершенства. Художественный мир был единодушен в оценках, признал серовскую работу шедевром детского портрета, и слава Серова-портретиста достигла заоблачных высот. Сам Серов, не любивший говорить о своих работах, обычно отделывался фразой: «Ничего, как будто что-то получилось»…

После столь громкого успеха мастеру предложили приступить к работе над портретом хозяина дома. Но на Михаила Абрамовича Серов смотрел совершенно другими глазами, чем на маленького, восторженно открывающего для себя мир Мику.

Портрет Морозова-отца окрашен иным чувством, чем маленького Морозова-сына. Художник, вольно или невольно, отомстил меценату за все.

«Тяжелой его чертой был какой-то юмористический пессимизм по отношению к людям. Он своим наблюдательным, трезвым взглядом видел в каждом человеке, а особенно в том, которого он в данный момент изображал, карикатуру», – заметит Маргарита Кирилловна о Серове.

А Михаилу Абрамовичу важно было получить свое парадное, «императорского уровня» изображение, а вовсе не шарж.

Портрет был написан в 1902 году и представлен на всеобщее обозрение на выставке «Мир искусства». На зрителей он произвел ошеломляющее впечатление. «Огородное чучело, кабан, выскочивший на охотника и остановившийся с разбегу» – так отзывались зрители о человеке, изображенном на портрете. Кто-то называл его «чугунным человеком, памятником крупному капиталу»…

Критики тут же стали задаваться недоуменным вопросом: тот ли это Михаил Морозов, приват-доцент Московского университета, автор научных монографий и собиратель французской живописи? Отвечает ли серовская характеристика сущности модели?

Увы, но Серову удалось безошибочно передать суть изменений, год за годом происходивших в сознании Михаила Абрамовича. Нестеров, знакомый с Морозовым, заметил о работе Серова: «Это целая характеристика, гораздо более ценная, чем в пресловутой пьесе Сумбатова…»

В последние годы жизни в душе Михаила расцветали самые низменные качества, помноженные на наследственную склонность к психопатии… Интеллектуал и эстет отступал перед злобным «кабаном», готовым смести все со своего пути. Брюсов не случайно утверждал: «Портреты Серова срывают маски, которые люди надевают на себя; и обличают сокровенный смысл лица, созданного всей жизнью, всеми тайными помыслами и утаенными от других переживаниями».

Валентин Серов был удовлетворен работой.

– Что же, довольны вы? – спросил его Грабарь, случайно встретив Серова на улице вскоре после завершения портрета Михаила Абрамовича Морозова.

– Что я? Забавно, что они довольны, – фыркнул Серов, подчеркивая интонацией слово «они».

Но «они» довольны вовсе не были… Морозов был, как-никак, достаточно тонким человеком, чтобы понять – его тайные помыслы обнародованы. Он бушевал, кричал, что Серов унижает человека и что ему приятнее будет видеть на стенах своего дома дешевые олеографии, нежели такие злобные карикатуры. Всю бурю эмоций разгневанного мужа пришлось принять, как обычно, Маргарите. Она умоляла Михаила остыть, не устраивать публичного скандала, не позориться и не выставлять себя полным посмешищем перед московской богемой. Зная ранимую натуру художника, она имела основания полагать, что подобный скандал глубоко оскорбит Серова.

Маргарита умела по достоинству оценить талант и относилась к талантливым людям с трепетной заботой – редкий дар в нашем отечестве, где «несть пророка» и где никто не желает признавать своего ближнего гением, в лучшем случае соглашаясь воздать ему лишь посмертные почести… Серова необходимо было уберечь от гнева всесильного миллионера, и это было для Маргариты главным.

Ее слезы и мольбы в конце концов помогли, Морозов «спустил на тормозах» неприятную историю с собственным портретом, с натянутой улыбкой принял работу и даже дал художнику основание полагать, что «они довольны»… В конце концов Морозов счел за лучшее вывесить серовский портрет на почетное место в своем доме и при гостях весело смеяться над собственным изображением.

Заплатили Серову тысячу рублей, хотя обычно парадные портреты такого уровня обходились заказчикам в пять тысяч.

Серов продолжал бывать у Морозовых в гостях, но новых заказов ни на детские портреты, ни на полотно с изображением хозяйки дома от текстильного магната не последовало. Только после смерти Михаила Морозова Серов вернется к портретам членов его семьи. В 1905 году он выполнит графические портреты детей – старшего сына Юры, повзрослевшего Мики и Маруси. Портрет Маргариты Морозовой Серов напишет в 1911 году, когда она уже приближалась к сорокалетию… Изображена на полотне яркая, пикантная, но уже вполне зрелая дама. А портрета молодой, сверкающей ослепительной красотой Маргариты Серову создать было не суждено.

Горячее заступничество Маргариты за провинившегося художника давало Михаилу Абрамовичу повод заподозрить жену в особых отношениях с Серовым… Маргарита это почувствовала и решила не предоставлять мужу новых поводов для ревности. «Серова я всегда немного побаивалась и смущалась, несмотря <…> на то, что он мне очень нравился. Мне даже не хотелось, чтобы он писал мой портрет, так как я знала, что он таких „дам“ недолюбливал», – тактично заметит Маргарита Кирилловна в своих воспоминаниях. Но это ли послужило истинным поводом ее отказа?

Человек, который нравится, нравится настолько, что вызывает у взрослой и уверенной в себе женщины дрожь смущения, будет писать ее портрет – значит, нужно «позировать», проводить наедине с Серовым долгие часы, вести бесконечные разговоры, рискуя проболтаться о чем-то сокровенном, а потом, по завершении сеанса, представать перед мужем, выдерживать тяжелый, изучающий взгляд, нервно ищущий подтверждение своим ревнивым подозрениям…