Елена Гулкова – Загляни в колодец души (страница 3)

Ночь перешла в следующий день.

Отец шагнул в бесконечную темноту: откроет глаза, а там… ничего нет!

Селена села в кресло, поджала ноги, уснула.

Кто-то укутал ее мягкой бабушкиной шалью, руки у него пахли табаком.

Тепло и уютно. Качает на зефирных облаках… Отец улыбается. Запускает змея, он бьется о струи воздуха, прорывается ввысь… Отец закидывает голову, азартно хохочет, дергая веревку.

– Селена! Вставай! Скоро выезжаем, – он трясет ее за плечо.

– Куда, папа? – она потянулась, улыбнулась и откинулась к стенке: прямо на нее смотрели неподвижные серые глаза. – Дядя Коля?

– На кладбище, – приземлил ее Тростин. – Через тридцать минут.

Селена держалась до момента выноса тела из гостиной. Острая мысль молнией заскочила в мозг: «Все! Я никогда его не увижу!» Она взвыла и кинулась на гроб. Ей еле разжали пальцы. Держали, пока отец не покинул квартиру. Дали успокоительное. Подтолкнули к выходу.

– Иди, дочка, вниз. Автобус подошел. – Соседка выпроводила Селену. – А я пол помою.

Она поправила темную ткань на зеркале. Зашептала:

– После покойника обязательно помыть нужно. Чтобы не вернулся…

– Он и так не вернется! – шепотом прокричала Селена и побежала вниз.

***

Как хоронили отца, помнила смутно, картинками.

Много людей. Кто они такие? В форме – ясно: с работы. Привычные лица – соседи, подруги матери. Незнакомые представительные мужчины и женщины.

– Администрация города… – шушукались старушки, тыкая указательными пальцами вверх.

Ее одноклассники. Лица встревоженные. Каждый с двумя гвоздиками. Мальчишки держат их вниз головой, чтобы не заметили надломленные бутоны.

Подошла классная руководительница, всегда сухая и холодная, обняла Селену. Держала за руку. Говорила правильные слова, которые скользили мимо, не зацепившись, улетали вдаль. Вместе смотрела им вслед: «Надо держаться. Впереди экзамены. Ты сильная. Он должен тобой гордиться».

Прощание.

Все обращались к отцу. Говорили долго и настойчиво, словно внушали что-то.

– Он не слышит! – молча кричала Селена.

Тростин держал за талию мать. Она покачивалась. Тонкая, в черном платье, с черной повязкой на голове. Кожа на лице прозрачная. Ни слезинки.

Бабушка с глазами, потерявшими цвет, повисла на руках двух одинаковых женщин, усталых и тусклых.

Лоб отца холодный. Целовать страшно до замирания сердца.

Селена, как и все до нее, сжала его руки, сложенные на груди и почему-то связанные белой лентой.

Молотки звонко застучали по гвоздям, вбивая их в крышку гроба.

Все.

Комки черной земли полетели на бордовый бархат.

Караул трижды выстрелил в небо. Голубое-голубое. Прозрачное.

Над кладбищем взвилась стая ворон и с громким криком скрылась в лесу.

На черно-рыжем холмике – пятна красных, розовых и белых гвоздик.

Селена уткнулась в них: пахнут просто травой.

Ее подняли с колен крепкие руки.

– Па-па-а!

Глава 4. Хорватов. 26 лет назад

– Подъем! – Алешка растолкал спящих приятелей. – Брюхо прилипло к спине. Рыба ждет!

– Да-а-а… – потянулся конопатый Колян, запустил руку в голову и разворошил копну соломенных волос. – Лопать хочется.

– Отвали! – Герыч, худой, темноголовый, как спичка – вспыхивал мгновенно. – Я подрыхну еще. А вы ловите.

      Он натянул одеяло на голову и засопел. Бесстрашный и отчаянный, он приказывал – они выполняли.

Колян медленно вылез из шалаша и, почесываясь, побрел в кусты.

      Вчера они заснули поздно. Точнее, легли сегодня, часа в два ночи. Травили анекдоты, пугали друг друга страшилками, вздрагивали от каждого шороха, смеялись. После боялись поодиночке по нужде выходить.

Уснули, когда заболели от смеха щеки.

      Ни с кем Алешке не было так хорошо, как с ними: веселые, надежные – друзья навеки.

Поклялись даже: «Дружить до гроба!»

Вспомнили: в фильмах договор кровью скрепляют. Порезали пальцы, приложились ранками.

Жутковато, зато как в кино.

***

… Прошлым летом они его спасли.

Он тонул. По-настоящему: ногу свело судорогой. Пошарил по трусам – булавки нет. Не кричал. Только руками по воде бил, словно придумал новый стиль плавания.

Герыч смеялся. Но увидев очумелые глаза друга, бросился к нему. За ним – Колян. Вытащили, размяли ногу.

– Хорошо, искусственное дыхание делать не нужно, – засмеялся Колян.

– Говорили тебе, дурню, булавку нацепить. Верное средство при судороге, – Герыч уколол ногу Алешки своей булавкой. И правда, полегчало. Или растирание помогло.

– Да есть она! – Колян показал на резинку Алешкиных трусов. – Вон, болтается. Обгадился и забыл!

      Алешка, покрытый гусиной кожей, дрожал и кашлял. Отплевывался: дно озера – глинистое, вода невкусная, желтая.

Герыч накрыл его одеялом, пообещав вечером выписать лекарство – затрещину от тупости.

Колян, обжигая пальцы, принес в алюминиевой кружке чай.

***

До рези в животе хотелось есть.

Здесь они уже третий день, припасы закончились, осталась только соль в спичечном коробке и луковица. Спасти могло озеро и колхозное поле.

– Леха! Сбегай, картохи накопай, – скомандовал Колян, закинув удочку. Он считал себя вторым после Герыча.

– Сам сбегай. Тоже мне, командир полка. – Алешка сел рядом. Высокий, широкоплечий, но спокойный, он к власти не рвался.

– Ла-а-дно, – Колян насаживал червя. – Будем без картошки варить. Посмо-о-трим, что Герыч скажет, когда проснется.

– Ладно, схожу.

      Ссориться с Герычем не хотелось. В нос давал запросто.