Елена Гулкова – Загляни в колодец души (страница 15)

– Ну, с Петровной. А я че? Ни че. – Мишаня спрятался за рослого одноклассника. Тот отвесил ему щелбан.

Больше расспрашивать желающих не было. Все помнили прошлый учебный год: многих неоднократно компания из трех друзей била. Сейчас один остался, но с виду злющий. Ну его.

Алексей наблюдал: поняли одноклассники, что он изменился, и его лучше не трогать? Неизвестно. Да и какая разница?

Со следующего дня сидел один и только за последней партой третьего ряда. Играл в молчанку, тихо, сосредоточенно наверстывая пропущенное в прошлом году. Знаний не было. Было только желание учиться. А что еще одному делать?

– Батя, мне бы репетиторов по алгебре и русскому. Можно? – решился спросить к концу недели.

– Что так? Трудно вспомнить то, чего не знал? – ехидно, вопросом на вопрос ответил отец.

– Да.

– А у нас что, лишние деньги завелись? – прищурился отец. – Где эти мешки с накопленным богатством? Покажи-ка мне.

Алексей сжал губы: не работает, пьет, еще и издевается.

– Деньги найдем. – Мать взлохматил сыну волосы, улыбнулась. – Меня как раз на работу пригласили.

Алексей удивился: мать не работала уже много лет. Неужели в школу вернется?

Она подавала на стол ловко и молча. Отец сник, поняв, что сморозил глупость.

Алексей увидел мать другими глазами: а ведь в семье она рулит! Вывозит их всех на себе: пашет и на огороде, и на рынке, содержит всех. Отца ни в чем не упрекает, а тот все болеет после тюрьмы.

Алексей недобро посмотрел на него. Ага! Болеет. И деньги у него есть. Только матери не дает. «Морозит» он их, гад. И пьет. Каждый день пьет!

Мать в школу не пошла. Устроилась мыть пол в многоэтажках, так называли четырехэтажные домах возле администрации поселка.

Дома были новые, построенные для молодых специалистов. Работать уборщицей там никто не хотел: очень грязно, постоянно пирушки, гулянки, груды мусора.

Алексей решил помогать. Мать и так была худющей, загорелой до черноты, шаталась от ветра. Выносил мусор, пол, конечно, не мыл – мать не разрешала.

– Не мужское это дело, сынок. А вот тяжести таскать – пожалуйста. Очень выручишь.

В школе мальчишки попробовали над ним подтрунивать: поломойка, мусорщик. Но быстро перестали: Филя несколько дней сиял синим носом и красными ушами – получил и замолчал. Даже не пожаловался.

Все сделали вывод: Хорват остался тем же. Только поумнел, учиться стал.

Одноклассники раздражали его своими глупыми играми, подколками. Было не смешно.

Они обитали на одной стороне пропасти, а он перепрыгнул на другую, но не допрыгнул, зацепился за край, ноги болтались.

Страшился смотреть вниз, боялся оглянуться: там осталась все бывшее и нормальная жизнь обыкновенного деревенского пацана.

Будущее казалось далеким и прекрасным без одноклассников.

Глава 25. Хорватов

Алексей ехал в машине один.

Столбы и деревья мелькали, убегали назад, а мысли почему-то мчались в прошлое, обгоняя автомобиль.

Прошлое тащило именно вперед – Хорватов забеспокоился.

Почему его постоянно перебрасывает туда? Иногда кажется, что сам хочет переместиться, вернуться, чтобы подправить. Зачем? Чтобы снова пережить все ужасы? Поступить по-другому? А как?

В школьные годы боялся каждый день. Дрожал. Вздрагивал. Понял, что такое страх.

Мало того! Увидел его! Страх сидел с ним за одной партой, на свободном стуле, свесив длинные мохнатые ноги. Хорват боялся туда рюкзак ставить.

Почему?

Чтобы страх не заорал: «Ты убийца!» Он, издеваясь, шептал каждый день:

«Убийца… Я никому не скажу… Тсс!»

Алексей был рад, что остался без друзей. Мог проговориться. Да, обязательно бы выдал тайну. А для чего тогда друг?

Матери сказать не мог. А другу бы сказал. Почему так?

Почему близкому человеку, родному, открыться страшнее, чем постороннему?

Глаза! Смотришь в глаза! С товарищем идешь рядом, взгляд – вперед, а мама смотрит в глаза.

Но понять и простить может только мама.

Нет, матери говорить нельзя. Все воспринимает острее, чем отец. Тот в глаза не заглядывал. Послушал, выпил, поспал и забыл. Или не забыл, а сделал вид. А мать убивается, плачет.

Мужчины и женщины разные. Почему?

Забыл сегодня проговорить:

– Я не убивал. Я не убивал. Я не убивал!

Странно, но постепенно свыкся с этой мыслью. Хотя и убийца. Вспомнилось: прихлопнул жирную зеленую муху, смахнул на пол и забыл. На стене остался след – мать ругалась. Заставила мокрой тряпкой пятно оттирать. А оттер – все! Ничего не было. Никого не убивал.

И отец сказал: «Не человека же убили. Недочеловека. Отбросы в землю закопали. Нет тела – нет дела.

Но не похоронили. Закидали. Как-то не по-человечески.

Эх! Если бы можно было забыть… Но не вернуть! Нет. Возвращаться не нужно. Страшно.

Забыть бы все. Не получается.

Странно: прошлое-то стало настоящим.

Он растирал виски, как будто там был ластик, стирающий неприятные воспоминания.

Всплыла мысль: «Почему убил бомжа, а чаще приходит не он?»

– Ты и меня убил… – хрипло проговорила девушка с заднего сиденья. Запахло гнилью.

Машина вильнула – лоб Хорватова покрылся бисером пота.

Сзади отчаянно засигналили.

Глава 26. Селена

Начальник говорил долго и нудно. Селена смотрела на стол: деревянные узоры словно растеклись по столешнице, закручиваясь в замысловатые розочки возле сучков.

– … Наше отделение занимает первые места по показателям. И я не собираюсь отступать на последние позиции. Ты поняла, Ярская? Что молчишь?

      Вопрос прозвучал как из пропасти. Тягучий, глухой, он долго доходил до Селены.

Она посмотрела на полковника.

– Будет неправильно закрыть дело: преступник или преступники останутся безнаказанными. Это несправедливо по отношению к жертвам.

– Да какое тебе дело? К твоему сведению, эти жертвы в прошлом – бандиты! – полковник вскочил. – Упертая, ты, как твой отец!

      Селена встала. Заговорила медленно, делая большие паузы между предложениями, словно опасалась, что до начальника не дойдет.

– Буду считать это комплиментом… Прошу дать еще неделю… Приведу бумаги в порядок… и закрою.

– Вот и правильно. – Начальник сел, поерзал, уютно устраиваясь. «Сработаемся. Девка умная, хваткая – толк будет». Он откинул голову на спинку кресла.

– Иди, иди. Работай, – пробормотал, еле шевеля безвольными губами. Лицо обмякло, стало спокойным.