ЕЛЕНА ГРАНЕВА (ОУЭНС) – Горький вкус соли. Дилогия (страница 13)
– Эх, хорошо! – сказала Лида. – Люблю кузнечиков! Вишь, как стрекочут. В войну же их не слышно было. Варька, ты помнишь, в войну кузнечики стрекотали?
Не услышав ответа подруги, она перевела взгляд на избу, стоявшую на соседнем участке. Покосившаяся, убогая, с давно смывшейся краской, замшелой крышей, она утопала в зелени, разрушавшей на своём пути всё построенное человеческими руками. В доме жила старенькая учительница, Мария Фёдоровна. Её муж и четверо сыновей не вернулись с фронта. Некому теперь было следить за домом и землёй. Всё заросло, только узкие тропинки вели к смородиновым кустам, крохотному огородику да начавшей дичать яблоньке. В заборе то тут, то там зияли прорехи, наполовину заросшие высокой травой.
Лида задумчиво произнесла:
– У одних жизнь заканчивается, у других только начинается, а деревьям, траве, птахам всё равно… Стоит только человеку уйти с земли, природа сразу возвращает себе своё…
Тут раздался паровозный гудок, она встрепенулась. Железнодорожную станцию отсюда было не видно, зато хорошо слышно. Поезд прогудел ещё раз, резко прошипел, заскрежетали колёса о стальные рельсы, и их близкий нарастающий стук заглушил серенады кузнечиков. Лида отошла от окна.
– Ты чего тамотка говорила-то? Не расслышала тебя, – спросила Варя, убирая со стола.
– Непьющий – это хорошо, говорю. Ежели и работящий ишшо – так и цены ему б не было. Но после отсидки – это уж слишком. Помнишь же Верку – вот таковский же, после тюрьмы, поженился на ней, а потом её же по большой любви и укокошил.
– Дак то ж другое, он её с соседом застал. В нашем леспромхозе любой бы прибил, кабы такое. К тому же у нас добрая половина мужиков в селе после отсидки, кого ишшо к нам в леспромхоз отправляют?
– Ну, любой не любой, а Верки сейчас нету-тка. И дети в интернате, чай, не хорошеют, без мамки-то. Сиротами ведь остались. Ты о детях подумай, не о себе.
– Дак я о детях только и думаю. У нас дом развалится скоро без мужика-то. На дворе шестьдесят второй, про войну все ужо позабыли, живут как люди: щи с мясом каждый день, каша на молоке да с маслом. А мои будто провинились чем, вечно голодные, аж глянуть на них страшно: кожа да кости. В доме шаром покати, и огород этот ишшо, проклятущий, глина одна, ничего не растёт. А Олег, ты знаешь, какой он? Силён как бык. Тут давеча мужики с лесоповала заходили, дак сказывали, как он один сваленное дерево с Михалыча поднял. Они в тот день втроём были: мой, Михалыч, ну знаешь, который на гармони-то пиликает, и сынишка его, пацанёнок совсем, пятнадцать ему только стукнуло. У них тамотка что-то не так пошло, дерево в другую сторону завалило. Михалыч не уберёгся, прям под него и попал. Лежит, распростёртый, слова сказать не может, хрипит. Олег подошёл, взял сосну в охапку, поднял и держал, пока сынишка Михалыча вытаскивал. Спину, правда, себе тоже надорвал. Фельдшер сказал, коли бы он дерево не снял с Михалыча-то, не спасли бы, раздавило бы лёгкие. Так что вишь, как получается. Хороший он.
– Это-то, конечно, да… – задумчиво сказала Лида, – такая сила в хозяйстве – большая подмога.
– Вот и я говорю…
Обе замолчали, задумавшись. Лида спросила:
– А на сердце-то у тебя что? Сила-то силой, а сердце-то что говорит?
– Ой, Лидка, не спрашивай! Я ведь сама не своя стала. Он как глянет на меня, дак я аж краснею вся и коленки дрожат.
– Ну знаешь что, Варя! Похоть всё это, а не любовь! Когда любят, тогда не коленки дрожат, а сердце успокаивается, родную душу слышит. Шесть лет она одна! Подумаешь! У нас половина бабьего населения – всё одни, и ничего, тянут лямку себе потихоньку, – начала кипятиться Лида.
– Ты меня похотью-то не попрекай! Ишь святоша нашлась! У самой-то муж всегда при себе! Посмотрела бы я на тебя, кабы ты шесть лет без мужика прожила, да с четырьмя детьми, всю жизнь впроголодь!
– Ха! – Лида аж вскочила с табурета. – Ты думаешь, мне легко было замуж за калеку выйти! Он ведь не красавец, на одной ноге-то с войны пришёл! И старше меня на десять годков! Да я-то, я не на морду смотрела! А смотрела, что непьющий да работящий, дом свой сам отстроил, пусть и одноногий! А тебе всё покрасивше надо да помоложе!
– Дак где мне взять-то непьющего да работящего! Ты ж сама знаешь: лесоповал – это лесоповал!
– Обожди чутка, может, и появится кто.
– Да кто здесь появится? Шесть лет не появлялся, а тут вдруг появится? Да и кому я нужна с четырьмя детьми и сама, чай, не молодею.
– Ну не знаю…
– Да не могу я уже! – вдруг с надрывом вскричала Варя и тоже встала с табуретки, заломив руки перед грудью. – Не могу! Не остановиться мне! Как ты не понимаешь, Лида?! – Варя вдруг пронзительно посмотрела на подругу, будто проникая ей в самую душу, закрыла лицо руками и зарыдала.
Лида оцепенела. Не догадывалась она, что творилось в душе подруги.
Она подошла к Варе и обняла её.
– Тише, ну тише ты. – Лида стала гладить подругу по спине, чувствуя, как та дрожит.
Варя подняла на Лиду заплаканные глаза:
– Лидочка, понимаешь ли ты меня? Ведь не могу я так жить больше и никого не любить! Знаешь ли ты, каково это, когда пусто в душе, ничего не шевельнётся, ничего не всколыхнётся? И так изо дня в день. Шесть лет уже пусто, чёрно… Душа моя черствеет, погибает… Чернота эта будто червь. Будто червь, Лида, растёт, пожирает тебя изо дня в день, и не вырвать его оттуда, не спастись, он всегда с тобой. Опостылело всё! Ежели бы не дети, давно бы руки на себя наложила… – Варя прижала кулаки к груди, будто хотела что-то вырвать оттуда. – А теперича, понимаешь, это как, от говорят же, бальзам на душу, будто дыра в моём сердце зарастает. Как подумаю о нём – словно соловушка в сердце поёт, заливается, рассвет занимается, и цветы везде – в сердце, в саду! – На мгновение тихая улыбка появилась на её лице, и она тут же будто засветилась от какого-то спрятанного внутри солнца, помолодела, лучистые морщинки в уголках глаз засияли. – Полюбила я его, Лида. Взаболь полюбила. Знаю, не даст мне Бог больше другого такого шанса. – Она замолчала. – Часики мои тикают… Лебединая песня это моя, Лида… лебединая…
Помолчали.
– Ты прости меня, Варь, наговорила тебе. Слышь, не со зла я. Не знала, что всерьёз у тебя. – Лида ещё крепче обняла Варю, с удивлением отмечая, насколько та была худенькая и хрупкая.
– Да брось ты, не обижаюсь я.
Они стояли в обнимку посреди магазина, две подружки, две одноклассницы, знавшие друг друга с пелёнок, и молчали. Лида вспомнила, сколько всего они пережили вместе. Тяжёлая работа, голод, война, смерть. Много смертей. Потом победа, а за ней первые свидания и поцелуи, а потом замужество, дети, работа. К своим тридцати восьми они вдвоём вынесли столько горя, переделали столько работы, сколько положено не на один десяток жизней. А вот счастья – с трудом на напёрсток наберётся.
– Добро́, пойду я, Варь.
Лида чмокнула подругу в щёку и вышла из магазина.
Варя проследовала за ней на улицу и сняла с двери табличку.
На дороге было пусто. Небо резко переменилось, стало серым, нерадостным. Ласточки-касатки суетились, носились низко над землёй. Не слышно было стрёкота кузнечиков, не порхали бабочки, не жужжали пчёлы. Вся мелкота попряталась.
«Надо же, каких-то полчаса назад пекло солнце, а теперича…» – подумала Варя.
Она прислонила ладонь ко лбу и внимательно посмотрела вдаль, в сторону лесоповала. С севера, над ельником, небо заволокло тёмными грозовыми тучами. Лёгкий ветерок сменился холодным, уверенным, берёзы трепетали, послушно наклоняясь от каждого дуновения. Где-то вдалеке сверкнула молния, следом раздались глухие раскаты грома. Ветер хлестнул с новой силой. У Вари сорвало косынку с головы, она попыталась поймать её, но не успела, ту вмиг закружило и отнесло на соседний участок. Платок зацепился за трубу на обветшалой крыше дома и затрепыхался белым флагом, тщетно пытаясь сорваться.
«Нет, не вернуть уже…» – подумала Варя, невольно скрестив руки на груди, и застыла, переводя взгляд с косынки на полуразрушенный дом, на треснутые стёкла, заклеенные чёрной изолентой, словно крестами.
«Ой, батюшки, окна же открыты», – вдруг спохватилась она, выйдя из оцепенения, и побежала обратно в магазин.
Время до вечера пролетело незаметно. К шести часам сельский магазин ожил заново: женщины, из тех, кто не успел купить продукты в обеденный перерыв, быстро, почти что на бегу, набирали провизию и так же торопливо расходились – дети, мужья и хозяйства ждали их хлопот. Мужики, наоборот, заходили в магазин не торопясь, вразвалочку, брали папиросы, консервы и водку, реже хлеб и что-нибудь для дома, ждали друг друга и так же неспешно выходили из магазина, иногда по двое или по трое. Частенько, если погода позволяла, они толпились вокруг входа, курили да поглядывали на молодок, присвистывали и подшучивали над девками. Наконец все разошлись.
Варя поглядывала на часы. Без пяти восемь. Большая стрелка словно застыла.
«Придёт? Чую: что-то будет…» – Сердце постепенно начинало набирать обороты. Варя закрыла окна на щеколды и сняла кассу.
– Открывай давай! – вдруг послышался грубый мужицкий голос и тут же громкий стук ногами в дверь. Варя не успела её запереть, и в магазин ввалились два мужика, оба в телогрейках, небритые, с рыскающими глазами, видать, после отсидки только, а таких водилось здесь немало: леспромхоз рос, нужна была новая рабочая сила, и самый лучший опыт по этой части имелся у отсидевших на зоне, поэтому и слали их сюда пачками.