ЕЛЕНА ГРАНЕВА (ОУЭНС) – Горький вкус соли. Дилогия (страница 12)
Варя окинула взглядом очередь. Маленький, единственный на всё село магазин был набит битком: в леспромхозе начался обеденный перерыв. Рабочие, в основном вальщики с лесосеки, покупали нехитрый набор: консервы «Завтрак туриста», ржаной хлеб и папиросы, а жёнки, воспользовавшись перерывом, торопились взять домой крупы и хлеба. Сельчане не смущались толкотнёй, наоборот: так легче было перемывать косточки соседям.
Работала она быстро, подчас не поднимая головы: надо было всех обслужить за час, со сноровкой отпускала товар, громко постукивала костяшками на счётах.
– «Беломор», – вдруг услышала она до боли знакомый голос.
Сердце мгновенно ухнуло в пятки, кровь прилила к щекам. Варя медленно подняла глаза. Напротив стоял Олег. Блики солнца золотили его каштановые кудри, выделяя веснушки на острых скулах и прямом носу, пытаясь смягчить суровую мужскую красоту.
– Пожал-те, – не сводя с него взгляда, ответила Варя и положила пачку на прилавок. Голос предательски задрожал, в горле запершило. – Ишшо чего?
– После работы зайду за тобой?
Варя отвела глаза, сказала как можно тише:
– Дак заходи, чего уж там…
Но шёпот не помог: молодки и жёнки постарше, болтавшие до этого без умолку, резко замолчали и теперь жадно вслушивались в каждое слово. Олег, правда, больше ничего не сказал, забрал свои папиросы и вышел.
Старичок, стоявший следом в очереди, проводил его взглядом и присвистнул:
– Гли-ко: матёрущий! – И продолжил, обращаясь к Варе: – Не из нашенских?
– Не из нашенских, – кивнула Варя, не поднимая взгляда.
Знала она, что в её глазах сейчас можно было прочесть всё: и долгожданное счастье, смешанное со страхом, и смущение от того, что не смогла она скрыть своего волнения. Казалось, вся очередь слышит, как колотится её сердце.
«От дурёха. Бабы сейчас на весь посёлок разнесут. Да и он тоже! Зачем в обед пришёл, знал же, что весь леспромхоз сейчас здесь?» – думала она, заворачивая буханку ржаного хлеба в серую бумагу.
– Варька, здоро́во! – вывела её из задумчивости следующая в очереди бойкая бабёнка.
Лидка, закадычная Варина подруга, по-хозяйски оперлась на прилавок, расставив в стороны свои пухлые белые руки так, чтобы никто не смог подойти к продавщице.
– Поди-тко, здравствуй. Как обычно тебе?
– Поди-тко, пять пачек враз завёртывай. Дымит как паровоз, леший, не напасёсься.
– Ишшо чего-нибудь?
– Песку отмерь, три кило. Пойдём за черникой, дак варенье накручу на зиму.
Лида наклонилась, выкладывая на прилавок свою пышную грудь, и тихонько шепнула Варе:
– Я обожду тут, покамест очередь-то пройдёт.
– Хотела чего али как? – спросила Варя, звонко щёлкая костяшками счёт.
– Да так, парой слов перекинуться, – подмигнула подруга.
– Дак очередь только через полчаса спадёт, обед же у всех.
– Ну ничего, ничего, я обожду. Авось не выгонят с почты-то. Начальничков-то нет, – захихикала Лида и отошла в угол магазина.
Через полчаса очередь и правда исчезла, будто её и не было. Варя повесила на входную дверь табличку «ОБЕД» и закрылась изнутри на железный засов.
– Дак каково житьё-то? Так в две смены и робишь?
– Работаю, Лидочка, работаю.
– Что, с деньгами туго? Твой-то бывший алиментов не платит?
– Алименты, спрашиваешь? Какие тамотка алименты, копейки одни! Ты же знаешь, чего он со своей бабой выдумали-то: он ей тоже платит алименты. Это оне нарочно так придумали, чтобы моим детям меньше платить. Срамота! Как будто это только мои дети! И на четыре рта не хватает. Вот и боязно работу потерять. Если со сменщицей работать, вдруг недостача какая, дак уволят же или похуже ишшо – в тюрьму посадют. И всё – конец мне: деток-то по детдомам распихают. – Варя тяжело вздохнула и достала из-под прилавка скромный узелок с едой. – Мне ж другой работы с моими шестью классами в нашем леспромхозе не найти.
– Дак присылай кого-нибудь, хоть молоком поделимся.
– Дак неудобно ведь, у тебя своих полный дом.
– Полный – не полный, чай, не голодаем. Ладно, сама как-нибудь старшего к вам отправлю или зайду, давненько я к вам не захаживала.
– Дак, конечно, заходи.
– Зайду, зайду… Слушай, ну дак я не про то осталась-то.
– Ну, дак говори, что за дело.
– Ну как что за дело? Не томи, говори ужо, что тамотка у вас?! – выпалила Лида.
– Дак нечего сказывать-то, – ответила Варя, расстилая газету на столе в углу магазина, где покупатели обычно раскладывали продукты.
– Потчуйся, – кивнула она Лиде на варёные молодые картофелины и ломоть чёрного хлеба с солью.
– Ешь сама, буду я ишшо тебя объедать.
Варя не стала спорить.
– Дак что, что у вас? Шашни завела? А что? Я бы тоже с таким… – вздохнула Лида, нетерпеливо ёрзая на табурете. – Молодой, красивый… Аж завидки берут.
– Да ничего. – Варя пожала плечами, пытаясь сделать вид, что тема разговора ей неинтересна. – Кажный божий день в магазин ходить, а вечерами до дому провожаить. Ужо неделю как взял в моду.
– А ты чего же?
– Дак а что я? Дак ничего, работаю всё, как видишь.
– Ага, хватит дуру-то из меня делать. Отчего ж покраснела тогда? Аль мекаешь, ослепла я?
Варя посыпала солью хлеб и картошку и тяжело вздохнула:
– Дак что я, что я… Не вечно же одной быть, сама понимаешь. У меня четверо же, и всё сама, всё одна. Сашка, старшой, тогда ишшо, после лазарету, сразу ко мне переехал и сказал, что с отцом жить не будет, хоть убей его. Тоже мне, командир нашёлся, дак не откажешься же, сын же, родненький. Я ужо шесть лет как без отпусков, без выходных впахиваю – много не нарадуешься. С работы прихожу, ноги отваливаются, а ишшо по хозяйству надо, дом мужских рук требует. Крыльцо вот совсем прохудилось, того и гляди рухнет. Хотя дети в последнее время, грех жаловаться, всё на себя взяли. Нинка готовит, Сашка дрова колет, воду таскает, Галька больше за чистотой следит. И огурешник[16] на них, и за черникой сами в лес сходят, и, главное, ничего им говорить не надо, всё сами…
– Да ты голову-то мне не морочь, – перебила её подруга. – Знаю я все твои мытарства. Ты мне лучше про энтого, молодого, расскажи. Сколько годков-то ему?
– Двадцать девять, поди.
– Ой, батюшки! Это что ж получается? – спросила Лида, высчитывая в уме их разницу. – Это он тебя аж на девять лет младше, что ль?
– На восемь, ему осенью тридцать годков стукнет.
– Ох, Варька… Чую, пропадаешь. Такие знаешь как? Севодни на одну засмотрятся, потом новую кралю им подавай – помоложе да покрасивше.
– Ой, боюсь, Лидка, боюсь, – вдруг призналась Варя и провела по лицу ладонями, словно умываясь. – Он же ишшо и с отсидки.
– Батюшки свет! За что сидел-то?
– За убивство.
– Ох! Бежать от такого надо, Варька! Ты давай это, не мути с ним!
– Дак он говорит, не виноватый он. Назюзюкались с другом, стали по домам расходиться, да четверо на них набросились. Вот он силёнки-то не рассчитал да и шибанул кого-то здорово.
– Дак он и пьёт ишшо?
– Да нет, не пьёт больше. Былое, говорит. После того случая завязал.
– Не пьёт – это добро. Где таких в нашем леспромхозе сыщешь? – Лидка задумалась.
Ветер заиграл занавесками, в магазин влетела оса и, тщетно пытаясь выбраться наружу, тыкалась в тюль.
– Гли-ко, погода, что ль, меняется? – сказала Лида. – Ветерок подул.
Она взяла газету, подошла к окну, резко отодвинула занавеску и выгнала осу. Лида высунулась на улицу и подставила полное, рыхлое лицо солнцу, будто собираясь впитать в себя с запасом его редкие северные лучи. В воздухе сладко пахло сурепкой, густо разросшейся вокруг магазина. Пчёлы и шмели с усердием кружили над цветами, бабочки-белянки перелетали с одной травинки на другую.