ЕЛЕНА ГРАНЕВА (ОУЭНС) – Горький вкус соли. Дилогия (страница 14)

– Эй, красава, ты магазин не спеши закрывать! – с порога сказал ей один из них, здоровый, лысый, с татуировкой на голове, по-видимому главный.

– Водочки нам давай! – разнузданно подхватил второй, маленького роста, с усами. Он по-хозяйски осмотрел полки, а потом и саму Варю. – Слышь, Пуже́й, сколько возьмём? – спросил он, обращаясь к лысому.

– Бери две пол-литры, – ответил тот, подошёл к окну, отодвинул занавеску и посмотрел наружу.

– Слыхала, что сказано? Две «Московской» давай. И две кильки, – приказал усатый Варе.

Варя, не говоря ни единого слова, выставила на прилавок водку и консервы.

– Шесть сорок, – сказала она.

– А баба-то справная! – продолжал усатый, распихивая консервы по карманам телогрейки и рыская масляно-похотливым взглядом по Вариной фигуре, не обращая внимания на её слова.

– Дай-ка нам ещё нарезной.

– Нарезного нет. Только ржаной. – Голос Вари дрожал. Она полезла открывать хлебные полки, которые всегда запирала на ночь.

– А ты что худая-то такая? – начал донимать её усатый. – Истаскалась, поди? Под начальника небось стелешься? А под простых мужиков как, а? – Он перемахнул через прилавок к Варе. Она отскочила назад, в угол.

– Баба – это хорошо, – сказал Пужей, посматривая в окно. Часть улицы вместе со входом в магазин скрывалась от обзора, он пытался заглянуть за угол, но ничего не было видно. – В самый раз будет, давненько у меня энтого дела не было. Затворяй ворота! – приказал он.

Вдруг дверь распахнулась и в магазин зашёл Олег.

Мужики смерили его взглядом, подождали, не войдёт ли кто другой, и когда поняли, что им ничего не угрожает, Пужей сунул руки в карманы и шагнул навстречу.

– Слышь, ты, шёл бы ты отсюда, – низким басом прорычал он. – У нас тут свои дела.

Олег быстро оценил ситуацию.

– За водку расплатитесь – и валите отсюда, – процедил он сквозь зубы.

Пужей аж изменился в лице.

– Я от такой борзости охреневаю, – фыркнул Проныра и перепрыгнул через прилавок обратно. – Ну-ка пером его!

Пужей выхватил заточку из кармана и прыгнул на Олега, пытаясь пырнуть его в живот. Тот увернулся и со всей силы ударил нападавшего кулаком в челюсть. Пужей упал, задев головой металлический угол прилавка, заточка вывалилась из руки, и он так и остался лежать на полу. Олег наступил на заточку, в это время к нему подскочил Проныра. В руке он держал нож-резак.

– Ты что, падла? – взревел Проныра и набросился на Олега. Тот опять проворно увернулся, нападающий по инерции махнул рукой в воздух, и Олег ударил его по спине. Проныра упал на одно колено, нож выскочил из руки. Олег пнул его в живот, потом ещё, тот повалился на бок, хрипя. Олег, не мешкая, подобрал нож и заточку.

К этому времени очухался лысый.

– Вы чё тут, сволочи? – прошипел он сквозь зубы, держась за голову и пытаясь подняться. Все зубы его были в крови, он сплюнул на пол кровавый сгусток. Пужей посмотрел на напарника, корчащегося рядом, исподлобья бросил взгляд на Олега, держащего нож в правой руке и заточку в левой, и прошипел, вставая:

– Ладно, пшли отсюда.

Проныра молча поднялся и направился к выходу следом за напарником.

– Чтоб я вас здесь больше не видел, – твёрдым голосом сказал Олег.

Проныра остановился в дверях, но Пужей оглянулся на него и процедил сквозь зубы:

– Матёрый, сука. Не лезь.

Они ушли, оставив дверь открытой.

Олег посмотрел на Варю. Она стояла в углу, скрестив руки на груди, маленькая, хрупкая, напуганная. Он зашёл за прилавок, обнял её, как-то по-отцовски прижал к себе и сказал:

– Не бойся, ничего не бойся. Они больше не придут.

Нина смотрела в окно. На улице было светло и пустынно, сельская дорога после недавней грозы размокла, деревья стояли не шевелясь, вымытые, зелёные, блестящие. Никакие звуки не нарушали тишину позднего вечера: не скрипели калитки, не мычали коровы. Даже птицы и те уже давно притихли. Нина взглянула на настенные часы.

«Без десяти одиннадцать. Где она ходит? Надо всё-таки идти за ней. Она же с деньгами с магазина идёт, вдруг кто нападёт? Много тут нездешних шастает».

Сашка ходил по комнате взад и вперёд, заложив руки за спину, и тоже посматривал на часы.

– Ну что, идёт кто? – в который раз спросил он.

– Нет никого, сказала же, – ответила Нина. – Собаки бы залаяли первые, чего спрашивать-то?

– Собаки могут не услышать, – буркнул Сашка. – Давай схожу за ней.

– Вместе пойдём.

– Вместе не пойдём, сто раз уже сказал! Поздно уже!

– Если мне поздно, то и тебе поздно! Если ты пойдёшь, то и я пойду!

– И в кого только ты стомая[17] такая?

– В кого, в кого! Сказала пойду, значит, пойду.

– Добро, вместе пойдём, – не выдержал Сашка и дёрнул куртку, висевшую на спинке стула. Куртка зацепилась, Саша рванул сильнее, и стул с грохотом упал. – Бесполезно же с тобой спорить.

– Ага, давно бы пора! – Нина накинула кофту и двинулась к двери. – Сидим тут, как две тетери.

– А ты не каркай! Кто в нашем леспромхозе на неё нападёт? Здесь все друг друга знают. – Сашка последовал за Ниной.

Не успели они открыть дверь, как с улицы раздался лай соседских собак. Ребята вместе подбежали к окну.

Мать шла по улице с каким-то темноволосым молодым мужчиной. Без косынки, в накинутой на плечи чужой телогрейке.

– Кто это? – спросил Сашка.

– Сама не знаю. – Нина пожала плечами.

Парочка подошла к берёзе, что росла рядом с калиткой. Мужчина обнял их маму. Сашка отвернулся и отошёл от окна.

– Хахаль у неё, что ли?! А нам ничего не сказала! Пойду разберусь! – Он направился к двери.

– Далёко это ты лыжи навострил? – Нина схватила брата за рукав. – Вот ещё! Не твоё это дело. Ишь, ты что, муж ей, что ли?

Нина прильнула к окну.

Мужчина открыл калитку, мама прошла вперёд по тропинке к дому. Что-то в ней казалось странным, будто это была вовсе не их мама – уставшая, с потухшим взглядом, ссутулившаяся, а молоденькая девушка, с прямой осанкой, лёгкой походкой. У этой, другой мамы локоны задорно выбивались из стянутого на затылке узла, она улыбалась и даже сумку свою, обычно тяжёлую от мелочи, несла не на плече, привычно поднимая его, а в руке, легко, будто там и не было тяжеленных медных пятаков, будто там…

«А может, в сумке и нет выручки?» – Нина, заподозрив неладное, нахмурилась.

– Что там? – спросил брат.

– Сам смотри.

Сашка приблизился к соседнему окну и слегка отодвинул занавеску.

Мужчина аккуратно прикрыл за собой калитку и пошёл по дорожке вслед за их мамой. Сашка сразу оценил, что даже отец, который был хорошо сложён, не шёл ни в какое сравнение с этим человеком. Высокий, широкоплечий, здоровый, он ступал по тропинке твёрдыми и спокойными шагами, словно шёл по своей земле. Вдруг он остановился и внимательно посмотрел на окна избы. Саша отпрянул вглубь комнаты, занавеска дёрнулась.

«Зачем ей этот мужик? Почему мне раньше не сказала? А я? Как же я? – Лихорадочные мысли жужжали, как навозные мухи, он не мог сосредоточиться на какой-то одной. – Как она могла? Предала меня! Она ещё хуже, чем отец!»

Старое глухое чувство ненависти и одновременно стыда заполнило его голову кровью, будто тяжёлым свинцом. Щёки покраснели, в висках застучало, он шагнул к печи и со всей силы ударил по ней кулаком. Посыпалась штукатурка, Нина обернулась:

– Ты чего это?

Сашка молчал, наблюдая за каплями крови, выступающими на костяшках пальцев. Сестра подошла к нему, посмотрела на кулак, затем на печь.

– Ты чего это, совсем дурак? От опехтюй[18], – сказала она совсем по-взрослому, по-женски и стала собирать штукатурку с пола. – А если мама увидит?

– А мне без разницы, – ответил Сашка. – Пусть видит! Пусть вообще делает, что хочет! Живёт, с кем хочет! Только не со мной!

– Ты чего это? Всерьёз? – покрутила пальцем у виска Нина. – Она тебе что – жена?